лунный свет

Абсолютная темнота. Лишь свет луны падал на кровать, помогая им видеть друг друга. В комнате чувствовался приятный запах духов Аглаи, который Анакса уже выучил наизусть. Он мог почувствовать её присутствие издалека, все ещё делая вид, что равнодушен. Так ведь намного легче жить. Ни в чем не разбираться и делать вид, что между ними лишь холодная ненависть и безразличие. Но скрываться становится все труднее. Взгляды, незаметные прикосновения и ощущение тесноты в одной большой комнате, где есть они. Бешеные стуки сердца от одного столкновения, от одного взгляда, казались мучительнее. И ком в горле от того, что хотелось прекратить играть в эту игру. Тяжелее всего ощущать ревность. Ревновать того, кто по сути тебе не принадлежит и разъедать себя изнутри. Гнев все копился и копился, и в какой-то момент становился невыносим. Ведь днём они вели себя как заклятые враги. Каждый их разговор превращался в дуэль, где слова ранили острее лезвий. Они не позволяли себе слабости, ни взглядов, ни намёков. Всё должно было оставаться строго профессиональным. Но ночь стирала все границы. Когда город засыпал, а луна бледным светом заливала стены, их война превращалась в отчаянное притяжение. В темноте, где уже не существовало победителей и проигравших. Там были лишь двое, запутавшихся в собственных чувствах и в простынях. Анакса приходил к ней, не говоря ни слова, а Аглая открывала дверь, даже не спрашивая почему. Оставалось только дыхание и тепло, словно они пытались забыть их ненависти. Забыть обо всем. Комната все ещё тонула в глубоком мраке, и только этот луч луны выхватывал из тьмы изгибы ее бедер и тень его спины. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим ночной свежестью после дождя. Ветер с окна заставлял почувствовать приятный холодок. Их мир сузился до скрипа кровати, а каждое движение рождало новый звук. Шелковистый шорох простыни, когда она откидывала голову, сминая ткань и глухой стук, когда он менял упор. Но главным было их прерывистое дыхание, которое то учащалось до нежного шепота, то замедлялось до глубокого, стонущего выдоха. Аглая старалась не смотреть на него, ее взгляд был устремлен в потолок, но ее тело отвечало ему взаимностью тягучими движениями бедер. В глаза было смотреть слишком трудно. Боязнь, что одним лишь взглядом, она обнажит все чувства. Он склонился к ее уху, и его голос прервал тишину. — Скажи это снова. Скажи, что ненавидишь. — прошептал он, пока его губы обжигали ее кожу. Она сжала зубы, пытаясь сдержать стон, но все выходило без какого либо контроля. Как бы Аглая не старалась, у неё не получалось сдерживаться во время процесса. Тоже самое с Анаксой. Она единственная, кто каждую ночь слушал его всхлипы и ощущал на себе его нежные прикосновения. — Ненавижу... — ее голос дрогнул, сорвался на влажный всхлип. — Каждое твое прикосновение. — Не уверен, что это правда так. Аглае внезапно захотелось немного отомстить ему. Он любил её дразнить, но сейчас её ход. Она двинула бедрами, но не чтобы отстраниться, а чтобы погрузиться ещё глубже. Ее движение невероятно точным и соблазнительным, сменившим болезненное напряжение на волну неожиданного удовольствия. Анакса замер, его собственный стон застрял в горле. Он попытался что-то сказать, но из его губ вырвался лишь короткий, перехваченный выдох. — Так-то лучше. Она повторила движение, найдя тот самый ритм и угол, которые заставляли его тело предательски выгибаться навстречу. Ее пальцы, впившиеся ему в плечи, незаметно ласкали. Из груди Анаксы снова вырвался глухой, сдавленный стон. Он не любил показывать слабость, но сдерживаться не мог. — Аглая, перестань. — хрипло выдохнул он. — А тебе разве не нравится? — Тебе нравится смотреть, как я мучаюсь? Его вопрос повис в воздухе, обнажая всю его уязвимость. В нем не было вызова, только усталая боль. Это была не уловка, а искренний крик души, замученной их игрой. В этот момент что-то в Аглае дрогнуло и рассыпалось в прах. Вся ее маска мстительной соблазнительницы, вся броня из колкостей и насмешек дала трещину, и сквозь нее хлынула та самая, непозволительная нежность. Она замедлила движения, ее бедра совершали теперь не резкие, мстительные толчки, а глубокие, почти медитативные вращения. Ее пальцы разжали свою железную хватку на его плечах и мягко скользнули в его мягкие волосы. — Мне нравится смотреть на тебя, — ее голос стал низким, хриплым от нахлынувших чувств. — Настоящего. Эти слова подействовали на него сильнее любого прикосновения. Анакса зажмурился, словно от боли, и его собственные руки, до этого лежавшие на ней, вдруг обвили ее талию, прижимая к себе с отчаянной силой. В ее словах не было злорадства. В них была та самая правда, которую он боялся признать. Аглая видела, как тает его воля, как по его лицу разливается краска, как губы сами собой раздвигаются, чтобы выпустить тихий, прерывичный стон. Анакса больше не чувствовал стыд. Он нежно двинулся ей на встречу, что вызвало еще большее удовольствие. Теперь не только он издавал звуки. Вся вселенная сжалась до точки жара в том месте, где их тела были едины. Ритм, заданный ею, уже не контролировался разумом. Им управляла потребность быть ближе, раствориться, исчезнуть друг в друге. Они оба шептали мягкие слова друг другу. Аглая глубоко зарылась лицом в изгиб его шеи, вдыхая его запах цитруса, словно кролик. И тогда что-то переломилось. Напряжение, копившееся неделями притворства и колкостей, достигло пика. Волна накатила изнутри, сметая все на своем пути. Это было нечто большее, чем просто физическая разрядка. Это было падение в бездну, распад и мгновенное новое рождение. А затем.. Тишина. Не та тяжелая, неловкая тишина, что обычно висела между ними после этого, а какая-то другая. Мягкая и густая, как мед. Анакса не рухнул на нее, как это бывало раньше, когда все заканчивалось яростным всплеском и взаимным опустошением. Нет, на этот раз он просто замер над ней, опершись на дрожащие руки, чтобы снова на неё посмотреть. Он так же медленно, почти нехотя, опустился рядом, на спину. Простыня была спутана, холодок ночного воздуха касался разгоряченной кожи, и они лежали плечом к плечу, глядя в невидимый потолок в темноте. И все было не так. Совсем не так как обычно. Другие действия, другие ощущения. Обычно, отдышавшись, один из них первым поднимался, торопливо собирая разбросанную одежду, дабы поскорее покинуть комнату, но сейчас... сейчас они не двигались. Они просто лежали, и плечо Анаксы теплое и твердое, прижималось к ее плечу. Это было странно. До мурашек странно. Аглая украдкой повернула голову, чтобы взглянуть на него. Его красивый профиль вырисовывался в полумраке. Немного взьерошенные волосы, усталый взгляд и небольшая отдышка. Но в расслабленных веках и в дыхании, больше не было напряжения. — Сегодня что-то... не то. Голос Аглаи прозвучал ровно и холодно, как будто она обсуждала что-то неудачное. Так она всегда говорила с ним после секса. Слово «враг» висело между ними, не произнесенное, но подразумевающееся каждый раз. Аглая ждала, что он тут же отстранится и набросится с колкостью, но Анакса лишь лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как в его собственной груди разворачивается что-то тяжелое и теплое, возможно что-то похожее на тыжесть. Он привык к пустоте, к легкому отвращению к себе и к ней. Привык к тому, чтобы спокойно встать и уйти, оставив за собой неприятное чувство. Но сейчас это было похоже на тишину после бури, которую они ждали всю жизнь. В полумраке он видел не противницу, не соперницу, а просто черты ее лица, знакомые до боли. — Не то, — тихо согласился он с умешкой,— Совсем не то. Он не стал ничего объяснять. Не стал говорить, что эта тяжесть в груди не камень, а что-то живое. Вместо этого он медленно протянул руку и коснулся ее пальцев, лежащих на простыне между ними. И Аглая, вместо того чтобы отдернуть руку, перевернула ладонь и позволила ему прикоснуться. Странное спокойствие и тяжесть в конечностях медленно сковали их. Дыхание выровнялось и темнота за веками стала густой и плотной. Мысли внезапно расплылись, оставляя их в спокойствии. Аглая не помнила, когда заснула. В последний раз, наверное, еще в детстве сон настигал её так внезапно и так глубоко. И на рассвете, Анакса проснулся первым от полосы холодного света, пробивающейся сквозь щель в шторах. Первое, что он почувствовал - это тепло на простыне и легкий запах ее духов, смешавшийся с запахом их тел. Его рука инстинктивно потянулась к этому теплу, но наткнулась на пустоту и остывшую ткань. Анакса резко приподнялся, а его сердце, только что спокойное, сделало в груди болезненный, неровный толчок. Справа от него никого не было. Простыня была смята, но холодна. — Ушла. Знакомая, едкая горечь подступила к горлу. Так ведь и должно было быть. Так и было всегда. Враги не спят в одной постели до утра. Вчерашняя странность, эта дурацкая надежда, что просочилась сквозь все его защиты, теперь казалась наивной и жалкой. Он с силой провел рукой по лицу, пытаясь стереть и остаток сна, и это глупое разочарование, сжимавшее ему горло. И тут он заметил. На ее подушке, там, где должна была лежать ее голова, лежал небольшой, ровный квадратик бумаги. Он сидел, сжимая в пальцах этот хрупкий клочок, и читал строки снова и снова. И та тяжесть в груди, что только что была горечью, вдруг растаяла, превратившись в нечто теплое. «Доброе утро, Анакса. Пришлось уйти, дела все таки ждут. Не хотела тебя будить, спишь ты очень сладко. Скоро вернусь. Целую, Аглая.» Анакса чувствовал, как что-то старое и тяжелое внутри него наконец-то рассыпалось в прах. Уголки его губ дрогнули в легкой и искренней улыбке. Где-то за стенами этой комнаты бушевал их обычный мир полный вражды, долга и старых ран. Но сейчас ему было плевать. Потому что теперь у него есть якорь. Всего несколько слов, написанные на клочке бумаги, которые значили куда больше любой клятвы. Она вернется. И впервые он по пастоящему верил, что это не конец, а только начало.