Яд убивает изнутри

На кухне пахло жареным тестом и сладким вареньем, искусственной, липкой идиллией. Борис сидел за столом, тяжёлый и неподвижный, как гора. Напротив, болтая ногами, сидела Оля, увлечённая намазыванием очередного блинчика слоем варенья толщиной в палец. Антон стоял у плиты, его спина была напряжена, будто он тушил пожар, а не переворачивал блин на сковороде. Борис наблюдал. Не как отец за сыном, а как следователь за уликой. И улики складывались в жуткую, до боли знакомую картину. Он заметил дрожь. Лёгкую, едва уловимую дрожь в правой руке Антона, когда тот пытался аккуратно поддеть лопаткой край блинчика. Не от усталости. Не от волнения. Та дрожь, что появляется не в мышцах, а где-то глубже, в самих проводящих путях, будто сигнал из мозга доходил до конечности с помехами. В памяти всплыли другие, разрозненные, но теперь складывающиеся в пазл детали. Бледность, которую он списывал на бессонные ночи и пережитое. Усталость, что висела на Антоне нездоровым, свинцовым плащом. И кровь. Частые, внезапные носовые кровотечения, которые сын объяснял сухим воздухом, а потом торопливо смывал в раковине, стараясь не привлекать внимания. «Сухой воздух», — мысленно передразнил Борис себя, и в груди похолодело. Ему это было знакомо. Слишком знакомо. Он видел эти симптомы каждый день. До самого конца. У Карины. Теперь он наблюдал, не дыша. Антон потянулся к бутылке с молоком на краю стола. Его рука двинулась чётко, но… промахнулась. Прошла в сантиметре от пластика. Молоко осталось нетронутым. Это было неловко. Странно. Не по-антоновски. Антон нахмурился, встряхнул головой, будто сбрасывая паутину с глаз, и потянулся снова. И снова мимо. Только с третьей попытки, уже с заметным усилием и сосредоточенной гримасой, его пальцы наконец обхватили бутылку. «Нарушение вестибулярного аппарата. Сбой в пространственном восприятии», — безжалостно проставил мысленный диагноз Борис. Словно кто-то внутри него вёл тот самый протокол, который он когда-то вёл для жены. Оля ничего не замечала, увлечённая своим сладким творением. Тишина на кухне стала густой, тягучей, нарушаемой лишь шипением масла на сковороде. Борис откашлялся, пытаясь сделать голос максимально нейтральным, бытовым:              — Антон, а ты помнишь, какое сегодня число? Вопрос повис в воздухе. Антон замер на мгновение с лопаткой в руке. Он обернулся, его взгляд, обычно такой острый, пусть и спрятанный за стеклом очков, был пустым, задумчивым.       — Э… Двадцатое декабря, — неуверенно ответил он, словно выуживая дату из глубины замутнённого колодца памяти. Борис ничего не сказал. Просто посмотрел на календарь, висевший на стене. На нём было крупно: 25 ДЕКАБРЯ. Пять потерянных дней. Пять дней, стёртых из его сознания как будто ластиком. «Нарушение памяти. Дезориентация во времени», — добавил внутренний голос, и каждый новый пункт был гвоздём в крышку гроба надежды.       — Да? Ну ладно, — только и сказал Борис, отводя взгляд к своей тарелке. Он не мог смотреть на сына. Не сейчас. Потому что видел в нём не Антона, а Карину. Ту же тень под глазами, ту же внезапную рассеянность, те же мелкие, но неумолимые сбои в работе организма, которые начинались так, с мелочей. И заканчивались ничем.       — Пап, а что? — Антон наконец справился с блинчиком и поставил тарелку на стол. Он уловил напряжённую паузу. — Я что, ошибся? Наверное, с уроками запутался.       — Ничего, — буркнул Борис, насилуя себя, чтобы взять блинчик и начать есть. Еда встала в горле комом. — Запутался, бывает. Он видел, как Антон отмахнулся от собственной оплошности, как он сел и с преувеличенным аппетитом принялся есть, стараясь вести себя нормально. Но эта игра в нормальность была прозрачной и жалкой. Борис видел всё. Он понимал. Болезнь, та самая, редкая, коварная, съедающая нервную систему, которая забрала Карину, теперь просыпалась в их сыне. Она передалась по наследству. И она прогрессировала. Быстрее, чем он боялся предположить. В разы быстрее чем у Карины. Тишина за столом стала звенящей. Даже Оля притихла, чувствуя непонятное, но гнетущее напряжение между братом и отцом. Борис сидел, сжимая вилку до побеления костяшек, и смотрел, как его сын, его мальчик, медленно, день за днём, начинает терять связь с миром. И он был бессилен. Как был бессилен тогда. Только теперь ставка была в тысячу раз выше, а боль острее. Потому что это было не предчувствие, а уверенность. И перспектива потерять его так же, как потерял её, была невыносимой. Внезапно Антон замер. Челюсть сжалась, глаза остекленели. Первый толчок — резкий, судорожный, как от удара под дых. Второй — сильнее, уже с глухим клекотом из гортани, заставившим его согнуться пополам. Третий уже был не толчком, а полноценным извержением. Из его рта хлынуло не просто содержимое желудка. Это была густая, желто-зелёная масса, в которой плавали непереваренные куски блинчика, похожие на вымоченную в желчи кожу. Воздух наполнился едким, кислым запахом полупереваренной пищи, смешанным с горькой желчью — запахом, который впивается в слизистую носа и остаётся там надолго. Жидкость не просто вылилась, она выплеснулась с хлюпающим, мокрым звуком, ударившись о пол и разлетевшись брызгами. Крупные, вязкие капли повисли на его подбородке и губах, тянулись тонкими, липкими нитями к полу. Оля издала не крик, а короткий, переполошенный визг и, спотыкаясь, выбежала, её босые ступни шлёпнули по липким брызгам на линолеуме. Но Антона не отпускало. Его тело выгнулось в немой судороге, и из горла вырвался новый поток, уже не такой густой, но оттого ещё более мерзкий: мутная, пенистая жидкость, перемешанная с ярко-зелёными прожилками желчи. Она хлестала на пол с глухим шлепком, образуя лужу, в которой пузырились и лопались маленькие, зловонные пузырьки. Он давился, его тело били спазмы, каждое новое сокращение желудка выталкивало наружу остатки, а когда вышло уже всё — только воздух и желчь, тело продолжало имитировать рвоту, выплёвывая на подбородок струйки липкой, горькой слюны. Лицо его было багровым от напряжения и удушья, глаза налились кровью, из носа потекли сопли, смешиваясь со слезами и рвотой на подбородке в одну отвратительную, блестящую маску отчаяния. Звук, который он издавал, был не человеческим. Хриплое, булькающее клокотание, прерываемое короткими всхлипами, когда он пытался вдохнуть, но вместо воздуха в горло подкатывала новая волна тошноты. Запах стоял невыносимый, плотный, почти осязаемый — сладковато-кислый, с явной горчинкой разложившейся органики, от которого у самого Бориса свело желудок и защекотало в горле. Он видел, как по полу, из-под стола, медленно поползла зелёная лужа, обтекая ножку стула и оставляя за собой жирный, блестящий след. Видел, как отдельный, полуразложившийся кусок блинчика, пропитанный желчью, прилип к Антоновой штанине и теперь болтался там, как чудовищное украшение. Это была не болезнь в абстрактном понимании. Это была сама болезнь, вывернутая наружу, физическая, вонючая, влажная и абсолютно беспощадная. Она не просто была у Антона. Она изливалась из него, заполняя комнату, заявляя о своём присутствии с такой отвратительной наглядностью, что от неё невозможно было отвернуться или сделать вид, что её нет. Это был первый, зримый и осязаемый прорыв той тёмной, пожирающей силы, которая теперь жила внутри его сына. И Борис, стоя на коленях в этой жиже, не мог отвести взгляд от этого месива на полу, потому что в нём он видел будущее. Медленное, неуклонное, физиологическое разрушение всего, что делало Антона человеком. Начиная с самого простого — с возможности просто поесть за кухонным столом. Борис молча подошёл к Антону. Тот сидел, сгорбившись, на стуле, вся его спина мелко и часто вздрагивала, а с подбородка капали последние, прозрачные нити слюны и желчи. Не говоря ни слова, не проронив ни звука жалости, Борис наклонился, подсунул свои сильные, тяжёлые руки сыну под подмышки и поднял его. Антон почти не сопротивлялся, его тело было вялым, будто кости растворились, осталась только дрожь и холодная, липкая кожа. Они прошли по коридору коротким, неуверенным шагом. Борис вёл, почти неся на себе сына, Антон семенил рядом, спотыкаясь о собственные ноги. Запах, едкий и густой, следовал за ними, как шлейф. У ванной Борис остановился, открыл дверь и мягко, но неумолимо ввёл Антона внутрь.       — Умойся, — произнёс он, и это было не просьбой, а приказом, выдавленным сквозь стиснутые зубы. Его голос был настолько чужим и пустым, что Антон даже вздрогнул. Дверь закрылась. Борис остался в коридоре, прислонившись лбом к холодной деревянной панели. Из-за двери послышался шум воды, потом сдавленное, захлёбывающееся рыдание, которое Антон, видимо, пытался заглушить струёй душа. И тут, по щеке Бориса, по глубокой, давней морщине, проложенной годами и горем, медленно, неумолимо, словно ртуть по стеклу, скатилась одна-единственная тяжёлая слеза. Она была горячей, обжигающе горячей на его ледяной коже. Она повисла на скуле на миг, а потом упала на пол, оставив крошечное тёмное пятно на линолеуме. Больше не было ни одной. Только эта. Солёная, горькая капля отчаяния, выжатая из него всей тяжестью понимания, что история повторяется. Но его лицо при этом оставалось каменным. Непроницаемым. Суровые черты не дрогнули, губы были сжаты в тонкую, белую линию, а в глазах, сухих и острых, как сталь, не было ни намёка на слёзы. Только пустота. Та же пустота, что была в его голосе. И холод. Ледяной, бездонный холод, который спускался в душу, замораживая там любые эмоции, кроме одной — холодной, ясной решимости. Плакать бесполезно. Он уже проходил этот путь — от паники к надежде, от надежды к отчаянию, от отчаяния к пустоте. С Кариной. Теперь с сыном у него не было времени на слёзы. Было только время на действия. На борьбу, которую он, возможно, уже проиграл, даже не начав. Но он будет бороться. Молча, сурово, без надежды. Потому что другого выхода не было. Потому что он был отцом. И потому что он уже знал, к чему ведёт эта дорога, и не мог позволить Антону идти по ней в одиночку. Днём приехал местный врач, Фёдор Игнатьевич, от которого пахло дешёвым лосьоном и вечной усталостью. Он был из тех, кто за свою практику вылечил разве что ссадины и сезонные простуды, а всё остальное лечил уколами анальгина, горчичниками и активированным углём. Антон, бледный и осунувшийся после утреннего кошмара, сидел на краю кровати и тупо смотрел в пол. На вопрос «что беспокоит?» он пробормотал, почти не шевеля губами:       — Не сплю. Вообще. Глаза закрываю, а сна нет. Как будто… отключишься на полчаса, а потом опять внутри всё включено. Врач кивнул с видом глубокомысленного понимания, которого у него не было.       — Нервы, молодой человек. После пережитого. Встряска. Сколько ты спишь?       — Восемь часов. — не задумываясь ответил Антон, все с тем же пустым взглядом.       — В сутки? — недоуменно спросил врач.       — За последние четыре дня… Дальше что-то рассказывать ему было бы бесполезно. Про провалы в памяти, про дрожь в руках, про то, как буквы уплывают со страницы. Фёдор Игнатьевич просто пожал бы плечами и прописал бы валерианку. Борис уже обо всём этом знал. И он действовал. Пока врач вынимал из потрёпанного чемоданчика шприц и ампулу, Борис молча вышел из комнаты. Он спустился вниз, в прихожую, где на тумбочке под зеркалом стоял тяжёлый, чёрный дисковый телефон с витым шнуром. Он снял трубку, пальцы, привыкшие к пистолетной рукоятке, с силой набрали номер. Его голос в трубку был низким, настойчивым и лишённым всякой надежды на отказ. Он пробивался через коммутатор, через секретарей, через бесконечные «перезвоните завтра». «Да, я понимаю, очереди. Нет, это не может ждать. Дело срочное, семейное. Я служу, у меня есть направление из райотдела». Он записывал что-то на клочке бумаги — номер телефона, фамилию заведующего, дату. Он записывал Антона на полное неврологическое обследование в московскую клинику, ту самую, куда когда-то возил Карину в последней, тщетной надежде. Битва только начиналась, и первое сражение, битва за время и за место в той очереди, что тянулась на месяцы вперёд, он проигрывать не собирался. Врач тем временем наполнил шприц прозрачной жидкостью — мощным седативным средством, которое должно было хоть на несколько часов вырубить тревожный, изношенный мозг подростка.       — Расслабься, сейчас как рукой снимет, — буркнул Фёдор Игнатьевич, протирая спиртовой салфеткой бледную кожу на Антоновом плече. Укол был болезненным, жгучим. Антон вздрогнул, но не издал ни звука. Он просто смотрел, как лекарство входит в его тело, с холодным, почти посторонним любопытством. Эффект наступил быстро. Сначала мир стал вязким, звуки приглушёнными и далёкими. Потом тяжесть, тёплая и неумолимая, поползла от места укола, заполняя конечности, туловище, голову. Мысли замедлились, расползлись, как масляные пятна по воде. Глаза стали сами закрываться. Врач собрал свои инструменты, что-то сказал Борису, который уже вернулся наверх, насчёт покоя и лёгкой пищи, и ушёл, оставив в комнате запах лекарств, спирта и тяжёлую тишину. Антон медленно, как в замедленной съёмке, повалился на бок, уткнувшись лицом в подушку. Дыхание его стало глубже, ровнее. Но даже во сне его лицо не расслабилось. Брови были слегка сведены, веки подрагивали, будто за ними продолжала крутиться бешеная, невидимая карусель образов — лица Кати, дуло ружья, сверкающие осколки лобового стекла и два горящих янтарных глаза в тёмной прорези маски. Седативное средство загнало сознание в подвал, но монстры, жившие там, не уснули. Они ждали своего часа, чтобы снова начать скрестись изнутри. День для Бориса прошёл как в густом, непроглядном тумане. Он двигался механически: убрал кухню, вымыл пол до скрипа, приготовил на вечер простую еду, успокоил Олю. На глазах у Антона он не показывал ни капли слабости. Его лицо было тем же суровым, непроницаемым камнем, голос твёрдым и ровным. Он готовил слова для разговора с сыном о Москве, об обследовании, о том, что всё будет хорошо. Он хотел бодрить его такими плоскими, пустыми фразами, в которые не верил ни на йоту. Но вечером, заперевшись в своей комнате, эта искусственная плотина рухнула. Он сидел на краю своей двуспальной, неразобранной кровати, уткнувшись лицом в крупные, сильные, но сейчас бессильно дрожащие руки. Плечи его тряслись от беззвучных, тяжёлых рыданий, которые он душил в себе весь день. Из-под ладоней сочились слёзы — горячие, горькие, неудержимые. Это не был плач. Это было тихое, физическое извержение отчаяния, которое копилось годами с момента потери Карины и теперь, под грузом нового, невыносимого удара, вырвалось наружу. Он пытался утешить себя. Шептал в ладони, задыхаясь:       — Совпадение… просто совпадение… стресс, недосып, контузия может… всё пройдёт… Но он не верил в это. Ни на секунду. Он знал. Знал этот страшный, знакомый почерк болезни, который только начал выводить свои первые, уродливые буквы на теле его сына. И от этого знания внутри всё выворачивало, как тогда, на кухне, у Антона. В этот момент дверь в комнату тихо приоткрылась. На пороге, прижимая к груди потрёпанного плюшевого зайца, стояла Оля. Её большие глаза, полные немого, детского ужаса от сегодняшнего утра, теперь были наполнены ещё и беспокойством за отца. Она видела, как он плачет. Наверное впервые за всю свою короткую жизнь. Слышала его сдавленные рыки сквозь дверь. Она неслышно подошла и остановилась перед ним, не решаясь прикоснуться. Потом прошептала, и её голосок был тонким, как паутинка, и бесконечно хрупким:       — Пап… Тоша… Он в порядке? Правда? Этот шёпот, этот вопрос, полный наивной, отчаянной надежды, пронзил Бориса острее любого ножа. Он резко вытер лицо рукавом, с силой втянув воздух, заставляя голос обрести твёрдость, которой не было в душе.       — Да, лапуся, — выдавил он, и его голос прозвучал хрипло, но уже без дрожи. Он протянул руку и притянул её к себе, обняв, пряча своё заплаканное лицо в её мягких, детских волосах. — Всё будет в порядке. Брат просто устал. Мы съездим к хорошим врачам, и они ему помогут. Всё будет хорошо. Он говорил это в её макушку, и эти слова были такой же ложью, как и те, что он говорил Антону. Но для неё он должен был быть крепостью. Последней, нерушимой крепостью в их рушащемся мире. И он будет ею. Даже если внутри от этой крепости остались одни руины, залитые солёной водой отчаяния.

***

Пока Борис утопал в собственном горе и страхе, где-то в глубине тайги, за стеной заснеженных, плотно растущих елей, что скрывали её от любопытных глаз, стояла царственная усадьба. Не изба, не охотничий домик — именно усадьба, двухэтажная, с резными наличниками, причудливыми балкончиками и цветными стеклами в окнах-витражах, которые даже в зимних сумерках отливали таинственным, неземным светом. Её не было ни на одной карте, её невозможно было увидеть с тропы или с воздуха. Она словно существовала в ином слое реальности, и знали о ней лишь несколько душ, для которых она и была всем миром. И в этом мире сейчас царил абсолютный, радостный хаос. Алиса с деловым, повелительным видом, распоряжалась, словно диктатор накануне парада.       — Волк! Эту гирлянду выше! Не на нижние ветки, я же сказала — к самому карнизу! И чтоб она не моргала этим дурацким режимом, только ровный свет! Волчище, огрызаясь под маской, взбирался по приставной лестнице к высоким потолкам с дубовыми балками, навешивая гирлянды из разноцветных огней, так любезно предоставленную Алисе одной очень милой скрипачкой.       — Медвежута! Ёлку не качай! Ставь ровно, я же вижу, что она заваливается набок! И шары вешай аккуратнее, а не сгрудил все в одну кучу, как запасы в берлоге! Медвежута, огромный и действительно неуклюжий в своём коричневом, мешковатом комбинезоне и маске с пришитыми медвежьими ушами, покорно поправлял огромную, пушистую ель, принесённую из самой чащи. Его большие, мягкие лапы в перчатках с трудом управлялись с хрупкими стеклянными шарами, но он старался, тихо похрюкивая от усердия.       — Совушка, ты где? Ленту! Ту серебряную ленту с инеем, что на мусорке собирали. Обвей ею перила лестницы. И не забудь про омелу над дверным проёмом в большой зал! Без неё никак! Совушка, шустрая и молчаливая, в серо-коричневой куртке и маске с большими, круглыми глазами совы, уже парила на верхнем этаже, её ловкие пальцы быстро и искусно сплетали серебристую, мерцающую ленту с застывшими в ней кристаллами инея вокруг деревянных перил. Её движения были точными, быстрыми, она словно заранее знала, что и где должно висеть. Алиса ходила по просторному, украшаемому залу, её глаза в прорезях маски горели не яростью, а каким-то лихорадочным, почти детским восторгом. Она поправляла, указывала, требовала совершенства. Казалось, она готовилась не просто к празднику, а к чему-то невероятно важному. К приёму. К событию. И украшения были не простые. Это были не китайские пластиковые безделушки. Ветки омелы были самыми настоящими, сорванными в глухих чащах. Шары на ёлке отражали не свет ламп, а тусклое зимнее солнце, пробивавшееся сквозь витражи, и в каждом словно была заключена маленькая, застывшая снежинка. Запах стоял не синтетический, а густой, хвойный, смешанный с ароматом сушёных ягод, мха и воска от настоящих свечей в старинных подсвечниках. Это была подготовка к настоящему, волшебному Новому году. Году, который, как, видимо, считала Алиса, должен был стать для неё и для того, кого она ждала, особенным. Последним взглядом она окинула преображающееся помещение, и на миг её поза смягчилась. Но в следующую секунду она снова рявкнула на Волка, который пытался прилепить ветку омелы криво:       — Не так! Всё должно быть идеально! Он должен… всё должно быть идеально! Дай я сама. И в этом «идеально» слышалась не просто любовь к порядку, а та самая, знакомая по лесу, собственническая, всепоглощающая одержимость. Она украшала своё логово. Готовила клетку. И ждала гостя. Волчище что-то рявкнул, пробормотал себе под нос недовольное «ну ладно, ладно» и, облокотившись о резной косяк, спросил с откровенной, ленивой дерзостью:       — А для чего мы всё это, собственно, делаем? Мы вроде как перестали праздновать этот ваш человеческий Новый год ещё лет десять назад. Я конечно, все понимаю, — он развёл лапами, изображая покорность, в которой сквозила насмешка, — ты у нас тут вся такая особенная. У тебя на плечах важная миссия. Но позволь напомнить, что бремя привести Зайчика, оно на твоих плечах только из-за тебя. Из-за твоей... агрессии. Будь тут настоящая лиса, а не ты, то возможно у нас бы не было проблем с зайчиком. Слова повисли в нарядном, благоухающем хвоей воздухе. Это была неслыханная дерзость. Глаз Алисы под маской нервно дёрнулся, но этого никто не видел. Разумеется, она не станет агрессировать на глазах у всех. Не сейчас. Не когда всё должно быть идеально. К ним, привлечённые разговором, подошли Медвежута и Совушка. Медвежута лишь переминался с ноги на ногу, путая гирлянды в своих лапах, но его поза тоже выражала немой вопрос. Совушка же, умная и наблюдательная, повернула голову в своей совиной маске почти на полный оборот и подала голос тихий, шипящий, но чёткий:       — Он прав. Хозяин и так многое тебе позволяет, больше, чем другим. Но тебе не кажется, что ты… делаешь всё слишком деликатно? Полная луна через шесть дней. А мы до сих пор не видим прогресса. Видим только твои истерики и… украшения. Алиса не обернулась. Она продолжала вешать омелу на стену, её движения были плавными, почти небрежными. И только когда она заговорила, в её голосе зазвучала холодная, снисходительная усмешка, словно она объясняла что-то недалёким детям:       — Дураки вы. Не понимаете ничего. Да, я действую деликатно. Но эффективно. Зайчик… он хрупкий. Сломанный изнутри. Его мир — серая тюрьма. А я — его единственный лучик в этой тьме. Единственное, что заставляет его чувствовать себя живым. Я взращиваю в нём зависимость. От моего внимания. От моего взгляда. От той опасности, которую я олицетворяю. Он уже принадлежит мне. Он просто ещё не до конца осознал это. Волчик фыркнул, и в его фырканье прозвучала едкая, знающая усмешка:       — Уже нет. — Он сделал многозначительную паузу. — Не единственный. Вернулась та… соломенная. Та, что пахнет страхом и клубникой. И, судя по всему, светит теперь куда ярче твоего «лучика». От его слов рука Алисы сорвалась. Не дрогнула, а именно сорвалась, с коротким, резким движением. Её длинные, чёрные когти, только что аккуратно поправлявшие ветку, с хрустом вонзились в старую, плотную древесину стены и прочертили по ней три глубокие, рваные борозды. Щепки посыпались на пол. Но она не обернулась. Не подала виду. Лишь медленно вытащила когти из дерева, будто проверяя их остроту. Когда она заговорила снова, её голос был сладким, как мёд, и холодным, как янтарь:       — Соломенная кукла? Она лишь миг. Вспышка благодарности. Детская привязанность. Она не знает, что такое тьма. Не знает его истинной природы. А я… я знаю. И когда наступит полная луна, он сам сделает выбор. Между её приторным светом… и моей бесконечной, родной ночью. А пока… — она наконец обернулась к ним, и её глаза в прорезях горели не яростью, а абсолютной, непоколебимой уверенностью, — пока вы будете делать то, что я сказала. И украшать. Всё должно быть идеально к его приходу. Он увидит, что здесь его настоящий дом. И больше никуда не захочет возвращаться. Она бросила на Волка один, короткий, но полный обещания взгляд, обещания, что этот разговор ещё будет продолжен, с глазу на глаз. А потом снова взяла в руки гирлянду, превратившись обратно в хозяйку, готовящую свой замок к балу. Но три свежих шрама на стене, глубокие и злые, теперь были частью декора. Напоминанием о той ярости, что кипит под бархатом её спокойствия. Медвежута и Совушка переглянулись. В их безмолвном обмене читалось не столько согласие, сколько усталая покорность и, возможно, слабый проблеск ностальгии. В конце концов, в словах Волка была своя правда — простые человеческие радости, даже поддельные, были давно забытым вкусом. Они молча разошлись по своим делам: Медвежута продолжил возиться с ёлкой, а Совушка бесшумно взлетела по лестнице, чтобы развесить серебряную ленту в самых труднодоступных углах. Волчик же, не удовлетворившись, подошёл ближе к Алисе. Он прижался спиной к той самой стене, на которую она вешала омелу, повернув голову так, чтобы видеть её глаза в узких прорезях маски. Его поза была расслабленной, но взгляд пристальным, изучающим.       — К слову, — начал он, и в его голосе теперь звучал не вызов, а низкое, заинтересованное любопытство, — ты подготовила для него угощение? Просто… я видел, как ты ту черноволосую, с футляром в руке, сожрала целиком. Ни косточки не оставила. Значит, для своего Зайчика ты нашла кого-то… другого. Более подходящего. Алиса не прекратила свою работу. Она поправила ветку омелы, и её пальцы в тонких перчатках ласково коснулись восковых ягод. Но когда она заговорила, её усмешка, донесшаяся из-под маски, была наполнена такой леденящей жестокостью и тёмным обещанием, что даже Волк почувствовал, как по его спине пробежал холодок.       — У него будет самый свежий деликатес, — прошептала она, и каждый слог звучал, как обет. — Не какая-то случайная добыча. А специально отобранный… подарок. Чтобы он почувствовал разницу. Чтобы он понял, какая честь ему оказывается. Чтобы вкус был незабываемым. Она наконец повернула к нему голову, и её янтарные глаза в темноте прорезей горели ликующим, почти безумным огнём.       — Всё должно быть совершенным, Волк. От украшений до ужина. Он войдёт сюда, и это будет его мир. Его пир. Его ночь. И больше ему ничего не будет нужно. Никогда. Волчик медленно кивнул, его собственная, хищная натура отозвалась на эту картину, на идею охоты, застолья и обладания, доведённых до уровня извращённого, тщательно спланированного ритуала. В этом было своё дикое, пугающее величие.       — Надеюсь, он оценит твои старания, — пробормотал он, отходя от стены, оставляя её наедине с омелой и её тёмными планами. Алиса осталась стоять, глядя в пространство, но видя не комнату, а нечто иное. Она видела его здесь. За этим столом. Испуганного, очарованного, её. И угощение… да, угощение было уже выбрано. Оно ждало своего часа. Свежее, трепетное, полное того самого страха, что делало мясо таким сочным, а душу такой податливой. Всё было готово. Оставалось только дождаться полной луны и заманить Зайчика в эту красивую, блестящую ловушку, из которой уже не было возврата. Пары часов кропотливой, а местами и нервной работы хватило, чтобы усадьба преобразилась до неузнаваемости. Теперь она напоминала не просто жилище лесных отшельников, а самое настоящее, роскошное логово какого-то зимнего духа или сказочного Деда Мороза. Повсюду висели гирлянды из шишек и мерцающих лесных огоньков, серебристые ленты с инеем обвивали балки и перила, мишура из тончайшего льда переливалась всеми цветами радуги в свете свечей. Ветки омелы с алыми ягодами свисали над каждым дверным проёмом, словно приглашая к поцелуям или клятвам. А в центре большого зала возвышалась ёлка — пышная, величественная, вся увешанная хрупкими шарами с застывшими внутри снежинками, резными деревянными фигурками лесных зверей и крошечными светящимися капсулами, которые горели мягким, тёплым светом, напоминавшим о далёком, почти забытом уюте. Все четверо стояли посреди комнаты, оглядывая результат. Даже дышать казалось громко, чтобы не нарушить эту внезапно наступившую, почти магическую тишину. Волчик первым нарушил её, скрестив руки на груди. Его голос прозвучал неожиданно мягко, без привычной ехидцы:       — Как бы сильно мне не нравилась идея всего этого, — он кивнул в сторону Алисы, — будет неправдой, если я скажу, что результат… мне не нравится. Выглядит… красиво. Совушка, усевшаяся на резном подлокотнике кресла, медленно повернула голову в своей маске, окидывая взглядом сияющую комнату. Её тихий, шипящий голос прозвучал с непривычной ноткой задумчивости:       — Согласна. Это отлично разбавило наши рутинные дни. — Она усмехнулась, коротко и сухо. — В моё время всего этого не было. Не до украшений было. Выживали. Поэтому так сильно и не радовалась никогда. Но сейчас… сейчас это совершенно. Даже Медвежута, который обычно выражал эмоции лишь невнятным похрюкиванием, стоял, разинув рот под своей медвежьей маской, и медленно покачивал головой из стороны в сторону, словно не веря, что эта красота — дело его, хоть и неуклюжих, лап. Алиса стояла чуть в стороне, наблюдая за их реакцией. Она не сказала ни слова, но в её позе читалось глубочайшее удовлетворение. Её план, её воля преобразили не только помещение, но и на мгновение самих её спутников. Она видела, как в их глазах, привыкших к темноте и выживанию, мелькнуло что-то давно забытое: удивление, почти детский восторг, признание красоты. И это было её маленькой, личной победой. Она доказала не только им, но и самой себе, что может создать нечто совершенное. Идеальный фон для идеального момента. Алиса медленно отошла от группы и подошла к елке. В свете гирлянд её тёмный силуэт казался инородным, но в то же время неотъемлемой частью этой сказочной картины. Она протянула руку и нежно, почти с благоговением, провела пальцами в тонкой перчатке по пушистой, пахнущей смолой ветке, задев один из хрупких шаров. Он тихо зазвенел. Она наклонила голову, будто прислушиваясь к этому звуку, и прошептала так тихо, что слова были предназначены только для неё самой и, может быть, для древнего дерева:       — Скоро… всё старое закончится. И начнётся совершенно новое. В этот миг произошло нечто, что скрывалось всегда под маской и объёмным капюшоном шубы. Два острых, покрытых черной шерстью лисьих уха насторожились, выпрямились, чутко уловив тишину и её собственные слова. А из-под длинного подола шубы выскользнул огромный, пушистый, огненно-рыжий с белым кончиком хвост. Он не просто висел, он на мгновение возбуждённо, размашисто вильнул, взметнув в воздухе частички пыли и инея, выдав ту бурю нетерпения и предвкушения, которую она так тщательно скрывала за маской спокойной властительницы. Это движение длилось долю секунды. Потом уши прижались, а хвост скользнул обратно под мех, исчезнув из виду. Она выпрямилась, снова превратившись в загадочную фигуру в маске. Но те, кто стоял позади — Волк, Совушка, даже заворожённый Медвежута — увидели. И этот миг красноречивее любых слов говорил им о том, какая сила дикого, нетерпеливого желания на самом деле движет ею. Украшения были не просто декорацией. Они были частью ритуала. Ритуала обновления, перехода. И главным действующим лицом в нём должен был стать тот, кого она уже считала своей неотъемлемой частью. Алиса резко развернулась к ним, вся её мимолётная, звериная откровенность мгновенно сменилась привычной, стальной властностью. Она скрыла возбуждение под маской непоколебимой уверенности.       — Сегодня, — произнесла она, и её голос, низкий и чёткий, прозвучал не как просьба и не как вопрос, а как приговор, как непреложный факт, — я приведу сюда Зайчика. Тишина, повисшая после её слов, была взрывоопасной. Сначала на всех троих напал шок. Их маски скрывали выражения лиц, но позы выдали всё: Волк выпрямился, словно получил удар, Совушка отпрянула, её перья на маске словно взъерошились, даже Медвежута перестал переминаться с ноги на ногу и замер, широко расставив ноги. Шок сменился мгновенным, единым порывом возмущения.       — Ты с ума сошла! — вырвалось у Волка, и он сделал шаг вперёд. — Просто так? В наше логово? Да он сбежит при первой же возможности и приведёт сюда всю свою человеческую свору!       — Слишком рано, — зашипела Совушка, её обычно тихий голос зазвенел тревогой. — Он не готов. Он не понимает. Это нарушит весь план! Медвежута лишь заворчал глухо, сжимая и разжимая огромные лапы, явно выражая солидарность с остальными. Но Алиса уже подняла руку в чёрной перчатке, и этот жест, резкий и не терпящий возражений, заставил их замолчать на полуслове. В её позе читалась не просто власть, а почти презрение к их опасениям.       — Тише, — приказала она, и в воздухе запахло сталью. — Пускай познакомится. Увидит всё это. Увидит нас. Поймёт, что мы ему не враги. Мы — его друзья. Его… настоящая семья. — Она обвела рукой сияющую, сказочную комнату. — И какая, в сущности, разница? Если ему всё равно через шесть дней надо быть здесь? — Она ядовито усмехнулась и пожала плечами с преувеличенным безразличием. — В нужный день он сам пойдёт. Добровольно. И мне не придётся тащить его за шкирку, как какого-то пойманного зверька. Он захочет прийти. Её слова повисли в воздухе, смелые до безумия и пугающие своей уверенностью. Она не просто предсказывала будущее — она его предписывала. И в этой слепой, хищной вере было что-то, что заставило даже Волка отступить на шаг, не в силах найти возражений. Она играла в какую-то свою, глубокую игру, ставки в которой они до конца не понимали. И сейчас они были всего лишь пешками, которым оставалось лишь наблюдать и подчиняться, пока их королева делает свой самый рискованный ход. Совушка сделала шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. Она была почти на полторы головы ниже Алисы и смотрела на бестию снизу вверх, но в этом взгляде из-под круглых прорезей совиной маски не было ни капли страха, только острая, холодная настороженность и сомнение.       — Твой «великий» план уже провалился. — Она не стала смягчать формулировку. — И провалился именно потому, что ты не учла его тягу к… его прежней жизни. К той, человеческой. Если бы ему было всё равно, если бы твои чары и твоя метка действительно стёрли всё прошлое, он бы не рванул спасать эту девчонку. Он бы остался в безопасности, как ты, наверное, и рассчитывала. Но он побежал. Рискнул собой. Ради неё. — Она сделала крошечную паузу, давая этим словам вонзиться в сознание. — Так почему ты думаешь, что сейчас, если ты приведёшь его сюда, всё будет иначе? Что он посмотрит на эти… игрушки, — она с нескрываемым презрением кивнула в сторону гирлянд, — и забудет про всё? Забудет про отца? Про сестру? Про ту самую соломенную дуру? Ты недооцениваешь человеческие связи, Алиса. И это твоя слабость. Слова Совушки висели в нарядном воздухе, как ядовитый дым. Они били в самую суть, в самое уязвимое место Алисиной уверенности — в её слепоту к простым, но сильным человеческим чувствам, которые она считала жалкими и незначительными. Это был вопрос не просто соратника, а того, кто видел дальше сиюминутной одержимости. Она напоминала Алисе о её же поражении, о том, что Зайчик не просто игрушка, у него есть собственная воля, привязанности и мужество, о которых она, в своей слепоте собственницы, предпочитала не думать. Глаз Алисы снова нервно дёрнулся под маской, выдавая бурю раздражения и злости, клокочущую внутри. Но вместо того чтобы наброситься, она сделала нечто более унизительное — она просто прошла мимо Совушки, словно та была пустым местом, беззвучной тенью. И, направляясь к тяжёлой, резной двери, бросила через плечо:       — А как ты думаешь, что будет, когда я приведу его сюда тридцать первого? Он, как миленький, ляжет на стол под нож? — Она резко остановилась на пороге и обернулась, издав громкий, презрительный, раздирающий тишину хохот: — ХА! Так хотя бы он не будет бояться сюда идти. И если судить по твоей же логике, нам наоборот нужно проводить с ним как можно больше времени. Чтобы он привык. Чтобы он… захотел быть с нами. Чтобы наш мир стал для него не страшной сказкой, а… домом. Совушка молчала. Стояла неподвижно, переваривая её слова. И, как ни ненавистно было ей это признавать, в безумной логике Алисы был свой чёртов, извращённый смысл. Страх — плохой союзник для тонкого плана. А доверие, пусть и вымученное, обманное… Оно могло стать мостом. Она отмахнулась, резким движением головы, всем видом показывая капитуляцию.       — Делай что хочешь, — пробормотала она глухо, поворачиваясь к ёлке. — Тебе отвечать перед Хозяином. И уже не слышно для остальных, так тихо, что слова растворились в шелесте её одежды, добавила ядовитое:       — Сука рыжая… Алиса, уже выходящая в предрассветный холод, на мгновение замерла. Её острый, пушистые уши, словно локатор дернули, уловив даже этот шёпот. Не оборачиваясь, она бросила в пространство комнаты, откуда доносился лишь треск поленьев в камине:       — Я всё слышу, пизда пернатая! И, хлопнув дверью, вышла на улицу, оставив троих в сияющем, но теперь напряжённом до предела, логове. Холодный воздух обжёг её лёгкие, но внутри горел огонь решимости. Она знала, что идёт на риск. Но она верила в силу своего обаяния, в ту зависимость, что уже пустила корни в душе Зайчика. Она шла не просто привести его. Она шла завоевать его окончательно. Чтобы к моменту «праздника» он шёл на него сам, с горящими от предвкушения глазами, а не с оскалом загнанного зверька. Это была её ставка. И поставить она была готова всё.