Картина без красок (1 часть)

Сентябрьское солнце, густое, как сироп, заливало кабинет психиатра районной поликлиники. Лучи резали душный воздух, насквозь пронизанный запахами старой бумаги, карболовой кислоты и пыли. В них купались микрочастицы пыли, кружащиеся в такт бодрящему маршу. Голос диктора, стальной и непоколебимо оптимистичный, вещал о грядущих космических победах и перевыполнении плана по молоку. «Светлое будущее коммунизма» — фраза висела в воздухе, странно контрастируя с облупившейся краской на подоконнике и выцветшей обивке стула для посетителей. В этом луче, прямо под плакатом «Берегите детей — они будущее страны», сидела девочка. Алиса. В слишком белом, отчётливо новом сарафане, купленном специально для этого визита. Её рыжие волосы, чуть растрепанные, как медный шлем, обрамляли лицо, поразительно спокойное и чистым, невинности. Только ноги в лаковых туфельках равномерно качались взад-вперёд, не доставая носками до треснувшего паркета. Рядом, вцепившись в сумочку из дерматина, сидела её мать, Наталья. Та же медь в волосах, но потускневшая от забот. Она пыталась улыбаться, но её улыбка была натянутой, а глаза, обведённые тонкой сеткой усталости, метались от дочери к дверям, за которыми слышались шаги. Её тревога была почти осязаемой — кислый запах пота под духами «Красная Москва». Дверь открылась без стука. Вошёл он: Пётр Сергеевич. Заведующий детским отделением. Невысокий, в белоснежном, идеально отглаженном халате поверх строгой рубашки и галстука. Лет сорока, с лицом учёного-практика — умным, внимательным, лишённым сантиментов. Его появление заставило Наталью выпрямиться, а ноги Алисы замерли на полпути.       — Здравствуйте, — его голос был ровным, профессиональным. Он сел за массивный стол, отодвинул в сторону модель черепа и открыл толстую картонную папку с номером на корешке. — Кузнецовы. Посмотрим. Шуршание бумаг заглушило радио. Наталья затаила дыхание. Алиса уставилась на врача неподвижным, изучающим взглядом, будто он был не человеком, а новым, сложным прибором.       — Алиса Дмитриевна, шесть лет, — констатировал Пётр Сергеевич, пробегая глазами по тексту. Он не смотрел на девочку, говоря это. Он смотрел на мать. — Обследование завершено. Коллегиально мы пришли к заключению.       Он сделал паузу, достал папиросу «Беломор», но не закурил, а покатал её между пальцев.       — Наталья... Наталья Дмитриевна. Ваша дочь демонстрирует стойкую и глубокую эмоциональную... обеднённость. Отсутствие эмпатии, то есть способности сопереживать. Аффективная холодность. В сочетании с сохранным, даже высоким интеллектом и способностью к поверхностному контакту — это формирует определённую картину.       — Ка... какую картину? — голос Натальи прозвучал хрипло. Она инстинктивно потянулась к руке дочери, но та не ответила на прикосновение. Пётр Сергеевич вздохнул. Его взгляд скользнул по лицу Алисы, задержался на её глазах — ясных, как горный лёд, и лишённых детской глубины.       — В мировой практике это называют психопатической конституцией. Расстройством личности. У нас... — он искал слово, — у нас принят термин «патологическое развитие личности по эмоционально-дефективному типу». Тишина в кабинете стала оглушительной. Даже радио будто притихло. На лице Натальи происходила медленная катастрофа. Рука, прикрывавшая рот, дрожала. Все её страхи, шепот соседок, настороженность воспитательницы, её собственное смутное ощущение, что что-то не так, вдруг материализовались в этом сухом, медицинском приговоре.       — Психопат... — прошептала она, и слово обожгло губы, как леденец из жидкого азота. — Но доктор... она же не злая! Никого никогда... не била, не кусала... Пётр Сергеевич усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Это была усмешка усталого человека, который в сотый раз слышит одно и то же.       — Наталья Дмитриевна, забудьте про американские детективы. Психопатия — это не про криминал. Это про устройство психики. — Он отложил папиросу и жестом пригласил её взглядом к картине на стене — пейзажу с мирно пасущимися лошадьми. — Смотрите. Вот эмоциональная сфера человека. У большинства — это богатая палитра. Тут и радость, и грусть, и стыд, и нежность... Миллион оттенков. Они смешиваются, создают сложные чувства: любовь, тоску, раскаяние. У Алисы... — он провёл рукой по воздуху рядом с картиной, будто стирая краски, — палитра пуста. Или в ней одна-две краски. Самые базовые. Страх. Голод. Раздражение. Всё. Наталья смотрела на него, не понимая. Её мир рушился.       — Но... как жить? Как любить?       — Научиться, — сказал Пётр Сергеевич твёрдо. — Как таблице умножения. Как правилам дорожного движения. Она умная. Она сможет выучить, как нужно реагировать в той или иной ситуации. Что говорят и делают люди, когда им весело, грустно, страшно. Она сможет это воспроизводить. Он замолчал, дав матери впитать этот ужас. Алиса же, слушавшая весь диалог с тем же неподвижным интересом, наконец пошевелилась. Она медленно повернула голову к матери. И увидела на её лице то, что раньше видела лишь смутно: слёзы, текущие по щекам, искажённую гримасу горя. Девочка нахмурила брови. Это была не гримаса печали, а выражение глубокой концентрации. Она анализировала. Искала в своей пустой палитре нужную краску. Не нашла. Тогда её лицо снова стало гладким, как фарфоровая кукла. Она смотрела на плачущую мать своими ледяными глазами, и в уголках её губ дрогнуло что-то новое. Не улыбка. Не насмешка. Скорее... признание факта. Факта их фундаментальной, непреодолимой разницы. А по радио, преодолев мгновенное затишье, диктор с прежней бодростью объявил о старте новой молодёжной стройки, где будут трудиться плечом к плечу тысячи здоровых, сильных духом комсомольцев. Пётр Сергеевич откинулся в кресле, и оно тихо скрипнуло. Его взгляд перешёл с Натальи, застывшей в немом ужасе, на Алису. Девочка встретила его взгляд без тени смущения или страха. Она просто ждала продолжения инструкции.       — Вы не просто её мать теперь, Наталья Дмитриевна, — продолжил врач, и его голос приобрёл отчётливый оттенок официального наставления. Он говорил так, будто выдавал партийное поручение. — Вы — её инструктор. Педагог. Единственный художник, у которого есть доступ к этой... пустой картине. Вам придётся работать каждый день, методично. Показывать, объяснять, закреплять. «Когда человек плачет, ему больно или грустно. Делать больно — плохо». «Когда человек смеётся, ему весело. Стараться делать весело — хорошо». Это будет как дрессировка, только сложнее. Вы должны вложить в неё социальные шаблоны, совесть, мораль — всё то, что у обычного ребёнка формируется само. Наталья смотрела на него, и её глаза постепенно наполнялись не только слезами, но и холодным, растущим ужасом ответственности. «Художник». Это слово прозвучало как приговор. Не мать, а художник. Не любовь, а методика.       — А если... если я не смогу? — выдохнула она, и голос её был почти неслышным. Пётр Сергеевич выдержал паузу. Он посмотрел на Алису, которая, услышав вопрос матери, медленно перевела на неё свой аналитический взгляд. Будто оценивая материал, с которым предстоит работать.       — Если не сможете... — он прокашлялся, и его тон стал ещё более безличным, будто он цитировал инструкцию, — то дефект останется. А высокий интеллект и способность к имитации превратятся из инструментов адаптации в инструменты манипуляции. Она не будет испытывать вину, Наталья Дмитриевна. Никакой. Никогда. Она не поймёт, почему нельзя взять то, что хочется, если это у другого. Почему нельзя устранить то, что мешает. Она не почувствует чужой боли. Она может нанести вред, не осознавая его как «зло». Просто потому, что это было логично или удобно в её системе. Это не злой умысел. Это... отсутствие тормозов. При работающем мощном двигателе. В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь постукиванием карандаша по столу и бодрым голосом из репродуктора: «...идейная сплочённость, товарищеская взаимопомощь...» Алиса, кажется, наконец нашла, что сказать. Она не обратилась к матери. Она посмотрела прямо на Петра Сергеевича, и её голос прозвучал удивительно чётко и звонко, без тени детской робости:       — То есть, если мама научит меня, как надо, меня будут любить? Этот вопрос, заданный с ледяной прямотой, поверг Наталью в ещё большее отчаяние. В нём не было жажды любви. Был лишь прагматичный запрос на правила игры. Пётр Сергеевич на мгновение смутился. Умный ребёнок всегда сложный пациент.       — Тебя... будут принимать, Алиса. Ты сможешь жить с другими людьми. Учиться. Работать. Быть как все.       — Хорошо, — просто сказала девочка и снова уставилась в окно, будто тема была исчерпана. Её ноги снова начали мерно качаться. Теперь она знала задачу. Ей предстояло выучить алгоритм «быть как все». Наталья же чувствовала, как под её ногами разверзается пропасть. Ей не просто сообщили о болезни дочери. Ей вручили мину с невероятно сложным и тикающим механизмом, инструкцию по её обезвреживанию и предупредили, что если дрогнет рука — взрыв неизбежен. И всё это в залитом солнцем кабинете, под бодрые речи о светлом будущем, где не было места для таких тёмных, неудобных, дефектных картин. Квартира встретила их знакомым запахом ухи, лаврового листа и газетной бумаги. Алиса молча скинула туфельки, аккуратно поставила их на войлочную подстилку и, не сказав ни слова, скрылась за дверью своей комнаты. Звук щелчка задвижки прозвучал неестественно громко. Наталья, словно сомнамбула, прошла в кухню. Здесь было тепло от плиты и тесно от мебели. За столом, в одних подтяжках поверх белой майки, сидел Дима. Он хлебал из глубокой тарелки душистую уху, пуская в тарелку чёрные хлебные крошки из газеты «Правда», разложенной рядом. Переферическим зрением заметив жену, он не отрываясь от статьи, буркнул:       — Сегодня получку получил. Премию маленькую дали за рацпредложение. Может, сходим в парк погуляем все вместе? Пломбир съедим? Завтра же Алисе в школу, первый раз в первый класс. — Он тихо фыркнул, довольный и простой мыслью о семейном празднике, и наконец поднял глаза на Наталью. Увидев её лицо — бледное, с пустыми, широко открытыми глазами, будто она только что увидела призрака, он замер с ложкой на полпути ко рту. — Надь? Что с тобой? Врач что-то не то сказал? Ну, там, нервы, переутомление детское? Наталья стояла у порога, не в силах сделать шаг. Она смотрела не на Димy, а куда-то в точку на обоях с жёлтыми цветами, её пальцы судорожно мяли ручку авоськи.       — Дима, — её голос был тихим, плоским, лишённым какой-либо интонации, будто она зачитывала чужой страшный диагноз. — Наша дочь ненормальная. Дима медленно опустил ложку. Звук её касания фарфора был невероятно звонким в наступившей тишине.       — Чего? — вырвалось у него. Он не понял. Слово «ненормальная» в его бытовом лексиконе означало «придурошная», «не такая, как все», в крайнем случае «истеричка». Оно не несло в себе того леденящего, медицинского смысла, который вложила в него Наталья.       — Ненормальная, — повторила она, наконец переводя на него взгляд. В её глазах стояли слёзы, но они не текли. Они просто были там, как два озера отчаяния. — Врач сказал. У неё... психическое расстройство. Она... она не чувствует, Дима. Совсем. Ни любви, ни жалости, ни... ничего. Она пустая внутри. Дима уставился на неё, его добродушное, чуть обветренное лицо выражало полное недоумение, граничащее с раздражением.       — Что за бред? Как это не чувствует? Она же девочка. Ну, замкнутая немного, да. Читает много, в свои мысли уходит. — Он встал, его движению помешала теснота кухни. — Конечно, они там всякое могут наговорить! Чтобы оправдать свою зарплату. Ты же знаешь, как эти психиатры — у каждого второго шиза по их части.       — Он показал мне на картину, — монотонно продолжала Наталья, не слыша его. — Сказал, что у всех там краски, а у неё — чистый холст. И что я должна... раскрасить. Научить её, как люди радуются, как плачут. Как будто она инопланетянка какая-то. Дима хлопнул ладонью по столу, зазвенела посуда.       — Да прекрати нести эту чушь! Наша дочь — инопланетянка! Слышишь себя? Завтра в школу идти, а ты тут картины какие-то! Она просто волнуется, вот и вся её «ненормальность»! И ты тоже. Успокойся. Сейчас я ей пломбир принесу, всё как рукой снимет. Он грузно направился к холодильнику, демонстрательно отвернувшись, желая закрыть разговор действием. Но его плечи были напряжены. Из-за тонкой перегородки детской комнаты не доносилось ни звука. Алиса не плакала, не играла, не листала книгу. Она просто сидела там, в своей идеальной тишине, слушая обрывки разговора взрослых, которые только что получили ключ к её природе и теперь не знали, что с ним делать. Один — от ужаса. Другой — от нежелания верить. Дни тянулись, сливаясь в одно сплошное, напряжённое ожидание чуда, которое не происходило. Наталья, как заведённая, повторяла уроки из книжек по педагогике и собственных попыток. «Смотри, Алиса, щенок — ему больно, он скулит. Жалко его? Мы не причиняем боль тем, кто слабее». Алиса смотрела на щенка тем же холодным, аналитическим взглядом, каким рассматривала строение жука на уроке природоведения, и кивала: «Поняла. Не причинять боль слабым». Это было не понимание, а загрузка правила в базу данных. Каждый такой «урок» выматывал Наталью, как многочасовая смена у конвейера. Она ловила себя на том, что прислушивается к тишине в комнате дочери, замирая от страха, когда та слишком долго молчит. Она изучала её лицо, выискивая в нём малейшую искру, тень настоящей эмоции, и находила лишь идеально отрепетированные гримасы. Это была пытка надеждой, которая каждый раз оборачивалась ледяным душем. Наталья начала вздрагивать от неожиданных звуков, забывала, куда положила вещи, по ночам ворочалась без сна, прокручивая в голове слова врача и пустые глаза своей девочки. Её собственный рассудок начал давать трещины под тяжестью этой непосильной роли «художника», которому вместо красок выдали стекло и лёд. Дмитрий же выстроил вокруг семьи крепость из громкого отрицания. Он вёл себя с таким радушным, нарочито громким простодушием, словно находился на сцене в спектакле «Идеальная советская семья». Он катал Алису на закорках, покупал ей эскимо, громко смеялся, пытаясь заразить её своим весельем. Он принципиально не замечал её отстранённости. Если она не отвечала на его щекотку смехом, а лишь смотрела на него, как на интересное явление, он говорил: «Ой, задумалась наша учёная!» Если её улыбка в ответ на подарок была механической, он восклицал: «Ну вот, обрадовалась!» Он запирал ужас в дальний чулан сознания и притворялся, что ключа не существует. Для него психиатр был шарлатаном, а диагноз ошибкой, которую можно исправить силой родительской любви и нормальности. В школе Алиса была безупречным роботом. Она впитывала знания с пугающей жадностью, но не из любопытства, а потому что информация была инструментом для понимания правил мира. Её тетради были эталоном чистоты, ответы на уроках — точны и лаконичны. Учителя ставили её в пример, но побаивались. Девочка была слишком тихой, слишком наблюдательной. Она не вливалась в шумную толпу на переменах, а стояла у стены или окна, беззвучно сканируя окружающих. Её мозг фиксировал всё: как Вася Петров задирает девчонок, чтобы привлечь внимание; как Лена Сидорова плачет, когда её дразнят; как мальчишки объединяются в стайки вокруг самого сильного. Это была живая энциклопедия социального поведения, лишённая морального кодекса. Дома, с отцом, она включала режим «нормальной дочери». Это была её самая сложная и увлекательная лабораторная работа. Она воспроизводила улыбку определённой ширины, когда он рассказывал анекдот. Изображала заинтересованное выражение лица, когда он показывал ей, как чинить розетку. Подавала ему тапочки не потому, что хотела сделать приятное, а потому что запомнила: это действие вызывает у него одобрительное похлопывание по голове и словесное поощрение «умница». Для неё Дмитрий был самым предсказуемым и потому самым простым объектом для тренировки. С матерью всё было иначе. Наталья не играла в её игру. Она смотрела не на действие, а в глаза. И когда Алиса, отрабатывая навык, вдруг поворачивалась к ней с этой выученной, сияющей улыбкой, в глазах Натальи читался не восторг, а ужас. На секунду, прежде чем натянуть в ответ собственную, дрожащую улыбку, мать смотрела на дочь с таким леденящим страхом и отвращением, что Алиса это улавливала. Это было сбоем в программе. Непредсказуемая реакция. Она не понимала отвращения, но фиксировала его как негативный сигнал, связанный с её симуляцией. Это заставляло её на мгновение замирать, словно процессор перегружался, а затем медленно гасить улыбку, возвращаясь к своему нейтральному, пустому состоянию. Эти моменты были самыми страшными для Натальи. Потому что в них она видела не ребёнка, а пустой экран, на котором только что погасла чужеродная, искусственная заставка, обнажив чёрную, бездонную пустоту внутри. Четыре года в этом тихом ужасе отточенного притворства и внутренней пустоты прошли для Натальи как долгая, изматывающая болезнь. Она существовала в постоянном напряжении, её нервы были натянуты до предела, как струны, готовые лопнуть от малейшего неверного звука. Алиса же, напротив, отшлифовала свою «человечность» до зеркального блеска. Её улыбка стала естественной, глаза научились отражать тепло и участие, которых в них не было. Она умела вовремя спросить: «У тебя болит голова, мама?» и принести анальгин. Она могла изобразить смущение, радость, досаду. Это была виртуозная работа, и Наталья, единственный зритель, знавший правду, с каждым днём чувствовала себя всё более одинокой в своём ужасе. Дмитрий торжествовал: «Видишь? Я же говорил! Выросла — поумнела. Всё было просто от замкнутости». В классе Алиса оставалась неприступной вершиной интеллекта, но не сердца. Её место «самой умной» было бесспорно, но незаметно для неё самой появилась другая иерархия, которую она сначала игнорировала как несущественный шум. Даша. С русыми, всегда немного растрёпанными косами, в больших круглых очках, которые она постоянно поправляла. По оценкам её ровесница, а иногда и соперница. Но у Даши было то, что Алиса не могла воспроизвести, потому что не понимала: легкость. Легкость смеха, которая собирала вокруг неё одноклассников на переменах. Легкость, с которой она могла попросить помощи и тут же её получить. Легкость, с которой учителя смотрели на неё не с прохладным уважением, как на Алису, а с неподдельной теплотой. Даша была любимицей. Солнцем маленького класса, вокруг которого вращались планеты-друзья. Сначала Алиса просто фиксировала этот факт. Даша — социальный лидер. Эффективный объект для наблюдения за групповой динамикой. Она даже пробовала применить к Даше некоторые из выученных паттернов: улыбнуться ей, сделать комплимент её новой заколке. Даша отвечала той же открытой, немножко смущённой улыбкой, но между ними не возникало той «связи», которая, судя по наблюдениям Алисы, возникала между другими детьми. Она была для Даши просто умной, странноватой девочкой Алисой. Не больше. И вот однажды, на уроке математики, учительница, разбирая сложную задачу, которую решили только две ученицы, сказала: «Молодец, Дашенька! Очень элегантное решение! И ты тоже, Алиса, хорошо». Просто «хорошо». И в этот момент что-то внутри Алисы щёлкнуло. Не громко. Не как эмоция. Скорее, как сбой в работе бесшумного механизма. Позже, глядя на то, как Даша, окружённая подругами, смеётся у окна, ловя последние осенние лучи, Алиса ощутила странное, чуждое, но невероятно яркое ощущение. Оно было похоже на внутренний холодный узел. Она не знала, как его назвать. Это не было «гневом» или «печалью» — теми абстракциями, которые она выучила по таблицам. Это было тоньше. Горькое. Колючее. Оно возникало каждый раз, когда Дашу хвалили чуть теплее, чем её. Каждый раз, когда одноклассники выбирали Дашу капитаном команды, а не её, несмотря на её явно более продуманные тактические предложения. Она не хотела их дружбы. Она хотела быть лучшей. И она ею не была. Не в этой, новой, важной категории, значение которой она только начала осознавать. Это новое чувство было неприятным. Оно мешало концентрации, оставляло после себя странный осадок. Но в то же время оно было интересным. Впервые в её внутреннем ландшафте, плоском и безликом, появился рельеф. Живая, пусть и ядовитая, точка. Алиса не стала бороться с этим чувством или анализировать его с моральной точки зрения, у неё не было для этого инструментов. Она просто зафиксировала его. Внутренний журнал наблюдений пополнился новой записью: «Состояние „не-лучшести“ по отношению к объекту „Даша“ вызывает физический дискомфорт в области солнечного сплетения, повышает фоновую активность мозга и провоцирует желание пересмотреть стратегию взаимодействия с объектом». Она сидела за своей партой, глядя на смеющуюся Дашу, и в её теперь уже совершенно нечитаемых глазах, таких ясных, таких «нормальных», мелькнула не вспышка злобы, а искра холодного, чистого научного интереса. Инструмент для измерения её собственной значимости дал сбой. Появилась переменная, которую нужно было либо нейтрализовать, либо понять, как её превзойти. И она решила продолжить наблюдение. И за Дашей. И за этим странным, новым собой, который что-то почувствовал. Статистика, собранная за четыре года, оказалась безжалостной. Она показывала не просто связь, а социальный закон. Сначала ты становишься значимым для сверстников. Затем твой возросший статус неосознанно ловится взрослыми — их взгляд задерживается на тебе дольше, их тон мягче. И вот уже, благодаря этой незримой протекции, ты формируешься в сознании окружающих не просто как успешный ученик, а как фигура исключительная, эталонная. «Лучший» — размытое, но могущественное определение, рождающееся на стыке детского признания и взрослого одобрения. Даша была живым подтверждением этой формулы. Чтобы стать лучшей, нужно было не просто решать задачи быстрее. Нужно было получить доступ к этому неосязаемому ресурсу — «принадлежности». Нужны были друзья. Или, точнее, союзники. На перемене, в шумном коридоре, пахнущем мокрыми пальто и мелом, она выбрала цель. Не самых популярных, нет — это была бы слишком сложная операция без должной подготовки. Она выбрала группу, стоявшую на ступеньку ниже ядра класса: Коля, крепкий, неглупый мальчик с дёрганой манерой говорить; Настя, вертихвостка с бантами, которая обожала сплетни; и Маша, тихая, исполнительная девочка, всегда готовая согласиться с большинством. Идеальный полигон для тестирования методики. Алиса сделала паузу у окна, наблюдая за ними в течение ровно сорока пяти секунд, один смех Насти, два жеста Коли, кивок Маши. Затем она привела в действие нужную программу. Мышцы лица мягко перестроились: уголки губ приподнялись ровно настолько, чтобы обозначить открытость, но не навязчивость; брови слегка расслабились; взгляд стал направленным, но не пристальным. Она расправила плечи, приняв неагрессивную, уверенную позу. Внутри же её сознание работало с холодной ясностью военной тактики. Она отключила все лишние мысли, сфокусировавшись на цели: «Установить контакт. Получить положительный отклик. Закрепиться в группе». Она подошла к ним ровно в тот момент, когда их смех пошёл на спад, оставляя комфортную паузу.       — Привет, — сказала она, и её голос звучал чуть тише обычного, с преднамеренной долей неуверенности, чтобы не спугнуть. Это был расчётливый приём, подсмотренный у Даши, когда та обращалась к новичкам. — Я слышала, вы обсуждаете новый фильм в кинотеатре «Октябрь»? Она знала, что они обсуждали именно это. Она стояла достаточно близко последние две минуты, чтобы уловить ключевые слова. Это был безопасный, нейтральный, но вовлекающий вводный вопрос. Коля обернулся, слегка удивлённый. Настя оценивающе скользнула взглядом по её одежде. Маша просто смотрела.       — Ну, да, — неуверенно сказал Коля. — «Приключения Электроника». Все говорят.       — Я читала книгу, — продолжила Алиса, позволяя в голосе проскользнуть лёгкому, «деликатному» энтузиазму. — Там есть момент, который в фильм, наверное, не вошёл, про схему автономного питания. Очень интересно. Она намеренно выбрала факт, который мог заинтересовать Колю и не вызвать отторжения у девочек. Тема «кино-книга» была безопасной. Она не говорила много. Она дала точку входа.       — Правда? — Коля оживился. — А в фильме робот от розетки питается, что ли?       — Наверное, упростили для зрителя, — пожала плечами Алиса с лёгкой, понимающей улыбкой, обращённой ко всем троим. — Но идея, конечно, фантастическая. Настя, почувствовав, что разговор может уйти в скучную технику, быстро перехватила инициативу:       — А мне нравится актриса, которая играет Майю! У неё такая причёска! Алиса немедленно переключилась, кивнув Насте:       — Да, очень стильная. Модное каре. Ты знаешь, как такая укладка называется? Это было идеально. Она не утверждала, а спрашивала, давая Насте возможность блеснуть знанием или почувствовать себя важной, даже если она не знала. Внутренний счётчик Алисы фиксировал: зрительный контакт установлен, группа не отдалилась, ответные реплики следуют. Она простояла с ними ещё три минуты, ровно столько, чтобы не надоесть. Она смеялась в нужных местах, короткий, мягкий звук, кивала, задавала ещё один-два уточняющих вопроса, но в основном позволяла говорить им. Когда прозвенел звонок, она сделала шаг назад, как бы нехотя.       — Ой, уже. Было приятно поболтать. Может, завтра на большой перемене продолжим? Я как раз принесу тот журнал «Юный техник», где про роботов пишут. Предложение было конкретным, с выгодой для Коли, и не обязывающим девочек. Все трое как-то рассеянно кивнули. Отойдя, Алиса позволила «маске» дружелюбия медленно растаять на лице, как воску. Внутри не было удовлетворения или радости от общения. Была лишь холодная констатация: Операция «Первичный контакт» выполнена. Реакция группы: нейтрально-позитивная. Основа для дальнейшего взаимодействия заложена. Она посмотрела через головы одноклассников на Дашу, которая, окружённая своей свитой, что-то оживлённо рассказывала у доски. Те странные, колючие ощущения в солнечном сплетении снова дали о себе знать, но теперь к ним добавилось новое — спокойная, безжалостная ясность. Она нашла слабое место в системе. И начала действовать. Путь к титулу «лучшей» был открыт, и он лежал не через учебники, а через людей, которых она научилась воспринимать как сложные, но управляемые единицы социального кода.