Картина без красок (3 часть)

Семь лет ровного, монотонного гула, в котором лишь иногда слышался тихий, костяной щелчок, становившийся для неё камертоном, настраивающим внутреннюю тишину. Семь лет, за которые Алиса превратилась из девочки со шрамом в высокую, выше многих парней, худощавую девушку, чьё лицо, со следами былого ожога, было маской безмятежного, чуть отстранённого спокойствия. Тик глаза и спазмы шеи исчезли в тот самый день с Мусей, будто найденное лекарство оказалось действенным. Ядовитое чувство не вернулось. Его место заняла методичная, холодная практика. Она стала хирургом без скальпеля, инженером без чертежа. Её жертвы — бродячие кошки, заблудшие щенки, крысы в подвале — не пропадали массово, не вызывали паники. Они просто... переставали быть. Исчезали в паузах между сумерками и рассветом. Она изучала анатомию по библиотечным книгам, знала, где самые тихие точки, как обращаться с телом, чтобы не осталось следов борьбы, где прятать то, что осталось. Это была её дисциплина. Её тёмная алгебра, где переменная «жизнь» обнулялась с изящной, безжалостной простотой. Это был единственный способ вернуть контроль над миром, который однажды показал ей свою жестокую, обжигающую суть. Каждое маленькое умерщвление было актом восстановления справедливости в её искажённой вселенной. В школе она оставалась тенью. Умной, но не выдающейся нарочно, аккуратной, вежливой. Цель «быть лучшей» — она ее перечеркнула. Теперь с её новым интересном её это не волновало. Её шрам уже не пугал так явно — он просто был частью её лица, как родимое пятно. Она научилась использовать его: слегка опускала голову, чтобы прятать его за прядью волос, когда чувствовала на себе взгляд. Она была серой, неприметной, идеально вписанной в обои школьного коридора. И вот, в один из таких серых дней, когда она проходила мимо доски объявлений, её взгляд, всегда сканирующий пространство на предмет возможных угроз или интересных данных, зацепился за новый листок. Не кричащий, не цветной. Простой, отпечатанный на пишущей машинке, с неровными краями. «ПРОПАЛ РЕБЁНОК» Крупными буквами. Ниже — чёрно-белая, слегка размытая фотография. Улыбающийся мальчик с озорным взглядом, в рубашке с отложным воротничком. Андрей Мажурка. 7 «Б». Алиса остановилась. Не потому, что её тронуло. Не потому, что она почувствовала тревогу или сострадание. Она остановилась, потому что её мозг, настроенный на распознавание паттернов и аномалий, зафиксировал нестыковку. Это был не щенок. Не кошка. Это был ребёнок. Член сообщества. Социальная единица высшего порядка. Его исчезновение вызовет не просто вздохи соседей по двору. Оно вызовет милицию, волну беспокойства, разговоры, поиски. Это был другой уровень сложности. Другой масштаб. Она стояла перед листовкой, а в её голове, холодной и ясной, начали выстраиваться логические цепочки. Риски. Сложности. Последствия. Но поверх этого холодного анализа, из самых тёмных, неисследованных глубин её существа, медленно всплывало нечто иное. Не ядовитое чувство прошлого. Нечто новое, тяжёлое и... манящее. Взгляд на улыбающееся лицо мальчика не вызывал в ней никакого тепла. Он вызывал вопрос. Что почувствуют те, кто его ищет? Родители? Одноклассники? Та самая Даша, которая теперь была звездой старших классов? Каков на вкус этот страх, это отчаяние, эта всепоглощающая тревога? Она знала вкус физической боли. Знакомилаcь со вкусом жестокости и лжи. Но масштабное, коллективное горе? Беспомощность перед необъяснимой потерей? Это была неизвестная переменная. Её палец, непроизвольно, потянулся к краю листовки, слегка помяв бумагу. Шум школы — гул голосов, смех, скрип кроссовок по линолеуму — отступил, стал фоновым. В её внутренней тишине зазвучал новый, тихий, но настойчивый сигнал. Сигнал не от яда, требующего выхода. Сигнал от любопытства. Чистого, холодного, всепоглощающего. Она отпустила листок и медленно пошла дальше по коридору. Но её мысли уже не были прежними. Они кружились вокруг новой задачи, самого сложного уравнения из всех, что она когда-либо видела. Задача: исследовать природу масштабной утраты и социальной паники. Объект исследования: общество. Метод... Метод ещё не был ясен. Но впервые за долгие годы в её ледяном, выжженном внутреннем мире зародилось нечто, напоминающее азарт. Она посмотрела на проходящих мимо одноклассников, на их озабоченные учёбой или сплетнями лица. Они не знали. Они даже не подозревали, что среди них движется тихая, внимательная тень, которая только что наткнулась на идею, способную перевернуть их маленький, безопасный мир с ног на голову. Андрей Мажурка. 7 «Б». Его имя теперь было записано в её внутреннем журнале. Не как жертва. Пока нет. Как гипотеза. Утро 25 декабря. Последний учебный день перед зимними каникулами. Серое, низкое небо обещало снег. Перед фасадом школы, украшенным потускневшими к празднику гирляндами из флажков, выстроились шеренги с первого по одиннадцатый класс. Из-под тёплых пальтишек и дублёнок торчали накрахмаленные белые воротнички, а на шеях у всех — красные пионерские галстуки, чуть мокрые от дыхания. В воздухе стоял пар, смешанный с запахом мокрой шерсти и предпраздничного возбуждения. Алиса стояла в толпе одиннадцатиклассников, её высокая, худая фигура почти растворялась среди одетых в пух и вату сверстников. Её лицо, искажённое старым, блестящим шрамом, в теории должно было привлекать взгляды, но она овладела искусством быть тенью. Невидимой, неслышной, безвоздушной. Её взгляд, пустой и неподвижный, был устремлён вперёд, на импровизированную трибуну из двух деревянных ящиков. На них поднялась Даша. Не просто Даша из ее класса, а Даша — комсомолец, активистка, гордость школы. Она была выбрана учителями, как одна из самых значимых учеников, для торжественной речи. В её новом синем пальто с каракулевым воротником, с белоснежным бантом в тщательно уложенных волосах, она была воплощением советской школьной мечты. Она взяла в руки старенький рупор.       — Здравствуйте, товарищи! — её голос, усиленный металлом, прозвучал звонко и уверенно, заглушая перешёптывания и покашливания. — В этот торжественный день, накануне Нового, 1983 года, мы с гордостью подводим итоги трудового семестра! Под руководством родной Коммунистической партии, вдохновляемые славными победами наших отцов и матерей на стройках пятилетки, мы, юные ленинцы, успешно справились с учебными планами, активно участвовали в социалистическом соревновании и субботниках! Мы крепим дружбу народов и готовимся достойно принять эстафету старших поколений! Речь лилась гладкой, заученной рекой. Слова «мир», «труд», «май», «светлое будущее» звенели в холодном воздухе. Учителя кивали с одобрением. Младшеклассники ёрзали, старшеклассники прятали улыбки. Алиса слушала, не слыша. Её сознание было занято другим. Она смотрела на Дашу. На её ясные, горящие энтузиазмом глаза, на её лёгкую, уверенную улыбку, на тот ореол безусловного принятия, который окружал её, как сияние. Это сияние было тем самым, что годами отравляло Алису изнутри. Не завистью в привычном смысле, а холодной, неумолимой констатацией собственного поражения в игре, правила которой она так и не поняла. Даша была «лучшей» не потому что умнее, а потому что вписывалась. Была частью целого. Солнцем в этой скудной, серой солнечной системе. И тут, под мерный гул патриотических фраз, в ледяной тишине сознания Алисы, щёлкнуло решение. Чистое, ясное, как алмаз. Гипотеза, рождённая при виде листовки об Андрее Мажурке, обрела конкретную форму. Исследование масштабной утраты, социальной паники, механизма горя… всё это требовало объекта. Идеального объекта. Объекта, чьё исчезновение всколыхнёт систему максимально сильно. Вызовет не просто формальные поиски, а настоящую бурю. Объекта, который был значим, любим, нужен. И была ещё одна переменная. Личная. Та самая, колючая, старая рана. Ощущение «не-лучшести». Абстрактное чувство требовало конкретного разрешения. Чтобы стать «лучшей»… нужно, чтобы лучшей не было. Её взгляд, холодный и аналитический, скользнул по фигуре Даши, по её сияющему лицу. Она не испытывала ненависти, в привычном понимании. Нет. Это был выбор исследователя с легкой приправой личной обиды. Если хочешь изучить эффект мощного взрыва, ты подбираешь самую мощную взрывчатку. Даша и была этой взрывчаткой в уравнении школьного социума. Цель выбрана. Эксперимент утверждён. Даша внизу закончила речь пафосным: «К новым трудовым победам в наступающем году! Слава КПСС!» Толпа зааплодировала, не слишком громко, но дружно. Даша сошла с ящиков, одаривая всех вокруг своей победоносной улыбкой. Алиса же, не хлопая, медленно опустила руки в карманы пальто. Она ощутила привычное, холодное спокойствие, которое посещало её только перед действием. Сложная задача требовала тщательной подготовки. Нужно было изучить маршруты, привычки, возможности. Нужно было спланировать всё до мелочей. Исчезновение такого яркого объекта, в отличие от бездомной кошки, не должно было остаться без последствий. Но именно последствия и были целью наблюдения. Она смотрела, как Даша, окружённая свитой друзей и подхалимов, смеётся, поправляя бант. Объект исследования: социум. Стимул: исчезновение ключевого элемента. Цель: наблюдение за реакцией системы. Побочная цель: устранение переменной, нарушающей внутреннее равновесие субъекта «Алисы». На губах Алисы, скрытых высоким воротником, дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. В её пустых глазах отразилось не предвкушение мести, а холодный, научный интерес с азартом и интригой. Зимние каникулы открывали идеальное временное окно. Тишину, пустоту, время.  Эксперимент начинается. Многое про Дашу Алиса знала и так. Её мозг, настроенный на сбор и анализ данных, годами бессознательно фиксировал маршруты, привычки, социальные связи яркой девочки. Она знала, что Даша после школы заходит в библиотеку по вторникам и четвергам. Что по средам у неё занятия в танцевальном кружке в Доме пионеров, и она возвращается одной через пустырь за старым гастрономом, потому что это короткая дорога. Знакомые Даши считали этот путь безопасным — днём, в людном районе. Алиса же видела в нём идеальную лабораторию: достаточно уединённую, но не вызывающую подозрений, если что-то пойдёт не так. Изначально план был прост и эффективен, как всегда: подкараулить, оглушить, утащить, утилизировать. Чистая механика. Но в процессе мысленной проработки, сидя за столом в своей комнате и глядя на схематичный рисунок маршрута, Алиса почувствовала нечто новое. Это была не просто цель. Это была идея. Вспыхнувшая внезапно, как искра в тёмном подвале. Она отложила карандаш и уставилась в стену. Почему? Почему эта мысль казалась такой... притягательной? Кошки и собаки были упражнениями. Подтверждением тезиса о хрупкости и контроле. Но Даша... Даша была больше, чем животное. Она была символом. Ярким, хрупким, ненавистным символом всего того, чего у Алисы не было и никогда не будет. Простое устранение такого символа казалось теперь... недостаточным. Обидно простым. Почти оскорбительным по отношению к её собственному интеллекту и тому тёмному, клокочущему внутри чувству. Ей впервые не хотелось эффективности. Не хотелось чистоты и скорости. Ей захотелось зрелища. Слово само всплыло в сознании, чужеродное и оттого ещё более манящее. Она хотела не просто стереть Дашу с карты мира. Она хотела превратить её. Сделать из неё послание. Урок. Спектакль. Хотела, чтобы само исчезновение было не тупой дыркой в реальности, а событием. Шоком, который встряхнёт эту спящую, самодовольную школу до основанья. Чтобы они искали не просто пропавшую девочку, а столкнулись с чем-то необъяснимым, пугающим, выходящим за рамки их пионерских представлений о мире. Мысль начала обрастать плотью. Она представила не просто пустырь. Она представила сцену. Представила Дашу не тихо уснувшей на холодной земле, а... преображённой. Лишённой того самого сияния, той лёгкости, которые так бесили Алису. Она думала о позе, об обстановке, о деталях, которые вызовут не просто жалость, а первобытный, леденящий ужас. О чём-то, что заставит даже её отца, Дмитрия, на минуту забыть про ужин и пятилетку. Что заставит Наталью, её мать, наконец увидеть в ней не просто дефект, а силу. Пусть тёмную, пусть чудовищную, но силу, с которой придётся считаться. Её пальцы непроизвольно сжались. Внутри, на месте давно уснувшего ядовитого чувства, зародилось новое — тяжёлое, вязкое, тёплое. Не жажда мести, а жажда творчества. Впервые в жизни она почувствовала не потребность снять напряжение, а желание создать нечто монументальное и ужасающее. Даша должна была стать её холстом. А исчезновение — её первой, по-настоящему грандиозной инсталляцией. Она медленно достала из стола чистый лист бумаги. Не для схемы. Для сценария. Она начала записывать. Не только «где» и «когда». Теперь появились графы «как», «в каком виде», «какие детали оставить», «какой след создать». Она думала о зимнем холоде, как о естественном консерванте. О снеге, который может скрыть или, наоборот, обнажить. О том, как будет выглядеть синее пальто с каракулевым воротником на фоне грязного предновогоднего снега. Эффективность отошла на второй план. Теперь важен был эффект. Максимальный, сокрушительный, долгоиграющий эффект. Алиса откинулась на стуле, и в её глазах, обычно пустых, отразилось странное свечение. Эмоциональное. Жадное. Это был не план убийства. Это был замысел произведения. И впервые за много лет её жизнь обрела не просто цель, а смысл. Чудовищный, извращённый, но её собственный. Утро двадцать девятого декабря. В комнате стоял холодный, предрассветный полумрак, но Алиса не включала свет. Ей хватало сизого отблеска снега за окном. Она стояла перед треснувшим зеркалом в шкафу, и её отражение было почти готовым произведением. На ней было то самое платье Натальи — белое, из тонкого креп-сатина, с кружевными вставками на рукавах и высоким воротником. Платье для какого-то давнего торжества, бережно хранившееся в нафталине на самом дне шифоньера. Оно висело на её худой фигуре немного мешковато, но это придавало образу ещё более призрачный, неестественный вид. Подол платья почти касался пола, скрывая красные лаковые туфли, которые она нашла на распродаже и которые кричаще не сочетались ни с чем в её гардеробе. Её рыжие волосы, обычно собранные в тугой хвост, были рассыпаны по плечам, но не мягкими волнами, а жёсткими, почти злобными прядями, будто их специально растрёпали. Образ был почти готов. Но в нём было что-то не так. Слишком... чисто. Слишком похоже на неудачную пародию на невесту. Слишком мягко. Ей не хватало акцента. Той самой детали, которая превратит костюм в манифест. Её взгляд метнулся к полке, где в картонной коробке пылились старые акварельные краски в шестигранных кюветах — наследие короткого увлечения рисованием в пятом классе. Они были блёклыми, потрескавшимися. Идеальными. Она подошла к полке, её белое платье шуршало в тишине. Она взяла коробку, нашла самый тёмный, почти чёрный, засохший квадратик. Чёрная краска. Цвет пустоты. Цвет чего-то сгоревшего. Она смочила кончик пальца слюной и начала втирать его в сухую краску. Получилась густая, грязная паста. Алиса повернулась к зеркалу. Она пристально смотрела на своё отражение — на бледное лицо со шрамом, на пустые глаза. Она поднесла чёрный палец к губам. И начала красить. Не аккуратно, очерчивая контур, а грубо, размашисто, заходя за естественную линию. Она превратила свои губы в широкое, неопрятное, гниющее пятно. Эффект был мгновенным и пугающим: невинность платья вступила в чудовищный диссонанс с оскалом куклы-убийцы. Затем она перешла к глазам. Она нанесла чёрную пасту на веки, размазала её к вискам, создавая эффект глубоких, провалившихся глазниц, как у истощённой чумной мадонны. Краска легла неровно, кое-где проглядывала кожа, но это лишь усиливало впечатление чего-то небрежного, животного. Она растёрла края пальцем, создав грязные, дымчатые разводы. Её глаза, и без того пустые, теперь казались дырами в лице, ведущими в абсолютную тьму. Она отступила на шаг, окидывая взглядом свою работу. Да. Так лучше. Но не закончено. Она посмотрела на свои руки. Длинные, бледные пальцы. Кончики их были вымазаны в чёрной краске. И тут её осенило. Она опустила палец в остатки пасты и медленно, тщательно, начала закрашивать первую фалангу на указательном пальце правой руки. От сустава до кончика ногтя. Получился идеальный чёрный напёрсток. Затем на среднем. Безымянном. Мизинце. Большой палец. Она перешла на левую руку. Каждое движение было медленным, ритуальным. Она не красила ногти — она стирала их, превращая кончики пальцев в обугленные, нечеловеческие пеньки. Когда она закончила, она подняла руки и повертела ими перед зеркалом. Десять чёрных кончиков на фоне белого кружева рукавов. Это было не украшение. Это было клеймо. След деятельности. Отметина того, кто пачкается, кто касается чего-то грязного, тёмного, запретного. В зеркале на неё смотрело нечто окончательно отчуждённое. Не девочка. Не невеста. Не актриса. Это было явление. Призрак в свадебном платье, с губами и глазами, провалившимися в ночь, и с пальцами, будто только что вынутыми из пепла или чернил. Образ был закончен. Он не был красивым. Он был эффектным. Он был пугающим до глубины души. Он был идеальной внешней оболочкой для того, что она задумала совершить. Это был наряд не для убийства, а для презентации. Для первого акта её тёмного спектакля. Алиса повернулась от зеркала. У неё не было волнения. Не было сомнений. Была лишь холодная, почти торжественная готовность. Её чёрные кончики пальцев мягко легли на спинку стула, оставив на светлом дереве пять едва заметных, зловещих отпечатков. Алиса стояла в маленьком леску, рядом с пустырем по которому должна пойти Даша. Ее переполняло чувство азарта и интриги. Ох, как же ей было приятно чувствовать это. Что-то, что люди назвали эмоциями. И тут она увидела синий блик пальто Даши.  Снег хрустел под её красными туфлями, резко контрастируя с белизной платья. Она вышла из тени чахлых берёз не как охотник, а как актёр на сцену — медленно, позволяя образу впитаться в пространство. Даша замерла. Сначала на её лице отразилось лишь удивление, затем лёгкий испуг, смягчённый знакомством. Она узнала странную девочку из своего класса. Но образ... образ был настолько чуждым, что мозг отказывался его мгновенно обработать.       — Алиса? Господи, — вырвалось у Даши, её дыхание превратилось в белое облачко. — Ты меня напугала. Ты что тут делаешь? — Её взгляд скользнул по тонкому белому платью, по непокрытой голове, по странному, размазанному макияжу. Инстинктивная забота, вбитая в неё годами пионерской морали, пересилила первый шок. — И… где твое пальто? Ты же замёрзнешь насмерть! Алиса стояла перед ней, слегка наклонив голову. Лёгкая, почти невинная улыбка тронула её чёрные, размазанные губы. Этот контраст — детская улыбка на демоническом лице, был леденящим.       — Я не мёрзну, — сказала она голосом, который звучал удивительно спокойно и звонко, без дрожи от холода. — Я ждала тебя, Дашенька. Ласковое уменьшительное прозвучало как-то неправильно, фальшиво, как скрип несмазанной петли. Даша невольно отступила на шаг. Её глаза, широко раскрытые за стёклами очков, метались от чёрных глазниц Алисы к её странным, чёрным кончикам пальцев, которые она держала почти как когти.       — Меня? Зачем? Что случилось?       — Ничего не случилось, — Алиса сделала шаг вперёд. Снег тихо зашуршал под её подошвами. — Всё только начинается. Ты же любишь праздники, Даша? Новый год? Зрелища?       — Что?.. О чём ты? — Даша начала медленно пятиться, её рука инстинктивно потянулась к сумке через плечо, будто ища в ней защиты.  Веселье и беззаботность испарились, уступив место нарастающему, животному страху. Этот страх был таким же чистым и настоящим, как и её минуту назад радость. Алиса наблюдала за этой трансформацией с жадным, холодным интересом. Это было первое, маленькое зрелище.       — Я хочу показать тебе кое-что очень интересное, — продолжила Алиса, её улыбка стала чуть шире. — Специально для тебя. Ты ведь самая заметная. Самая лучшая. Для лучших — особенные подарки. Она протянула руку. Белый кружевной рукав сполз, обнажив тонкое запястье и те самые, чёрные с фаланги пальцев. Движение было неестественно плавным, как у марионетки.       — Не подходи! — выкрикнула Даша, и её голос сорвался на высокой, визгливой ноте. Она резко развернулась, намереваясь бежать обратно к освещённым улицам. Но Алиса была уже рядом. Её движения, отработанные на несопротивляющихся животных, были быстрыми и точными. Она не кинулась в погоню с диким криком. Она просто сделала два стремительных шага, и её чёрные пальцы вцепились в рукав синего пальто Даши. Хватка была холодной и невероятно сильной.       — Тише, — прошептала Алиса прямо у её уха, и её дыхание пахло холодом и чем-то химическим — старой краской. — Мы же не хотим шума. Это испортит сюрприз. Следующее её движение было неожиданным даже для неё самой — не удар, не удушение. Она резко дёрнула Дашу на себя, одновременно подставив ногу. Даша, потеряв равновесие, с тихим вскриком рухнула в снег. Алиса мягко, почти нежно, опустилась сверху, зажав её коленями, пригвоздив к холодной, белой земле. Её белое платье разлилось вокруг них обоих, как маленькое облако.       — Вот видишь, — сказала Алиса, глядя в полные ужаса глаза под собой. Её голос был почти ласковым. — Тише. Спокойнее. Сейчас будет очень интересно. Я долго готовилась. Она смотрела, как страх в глазах Даши перерастает в панику, как её тело начинает биться в немой, отчаянной борьбе. Это было именно то, чего она хотела. Зрелище. Не быстрая смерть в темноте, а этот момент — момент осознания, момента, когда солнце гаснет, захлёбываясь в снегу и в тени. Это было лучше, чем она себе представляла. Гораздо лучше. Даша билась под ней, как пойманная птица, её синее пальто резко контрастировало с белизной снега и призрачным платьем Алисы. Страх вырывался из её горла хриплыми всхлипами, но Алиса лишь приложила чёрный палец к её губам, смазав их краской.       — Тссс, — прошептала она, наклоняясь так близко, что их дыхание смешалось. — Не надо шуметь. Ты же не хочешь, чтобы кто-то помешал? Это только между нами. Ты и я. Лучшая… и её верная тень. Голос Алисы был низким, почти бархатным, с непривычной, зловещей интимностью. Она не била, не душила. Она прижалась всем телом к дрожащей Даше, чувствуя под тонкой тканью платья тепло её тела, учащённое сердцебиение. Её чёрные пальцы скользнули со рта Даши по щеке, к виску, нежно отодвинули прядь волос. Это был жест, полный ложной нежности, жестокой пародии на ласку.       — Я всегда на тебя смотрела, Дашенька, — продолжила Алиса, её губы почти касались уха девочки. — На твою лёгкость. На твою улыбку. Ты так ярко светилась. А я… я была пустой. Но теперь я знаю, как заполнить пустоту. Воздух между ними сгустился, стал вязким, как сироп. Палец Алисы — чёрный, будто обугленный, — скользнул по дуге брови Даши с противоестественной нежностью, оставив за собой ледяную полосу. Он опустился на холодное стекло очков, пополз вниз, оставляя жирный, размазанный след на линзе прямо перед её зрачком. Мир для Даши дрогнул и расплылся в этом пятне. Она не дышала. Её тело, прижатое к колючему снегу, стало деревянным. Слеза, горячая и предательская, выкатилась из неподвижного глаза, побежала по коже и уткнулась в рамку очков, растекаясь грязной звездой по искажённому теперь стеклу.       — Ты видишь мир через эти стёкла, — голос Алисы был тихим, задумчивым, почти певучим. — Чётко. Разложено по полочкам. Добро здесь, зло там. А я вижу мир… иначе. Он плывёт. Растекается краями. В нём нет этих глупых границ. Может, пора и тебе посмотреть по-новому? В её интонациях не было крика. Был тихий, сладкий яд, вкрадчивость паука, плетущего шелковую петлю. Даша чувствовала, как её воля, её инстинкт самосохранения тонут в этом гипнотическом шёпоте, в этой чудовищной пародии на близость.       — О-отпусти… — хрип вырвался из её пересохшего горла. Это было не требование, а мольба, жалкий звук, потерявшийся в морозном воздухе.       — Сейчас, — пообещала Алиса, и её улыбка расцвела, стала лучезарной, тёплой, как первое весеннее солнце. — Сейчас я тебе покажу. И в этот миг, в эту роковую долю секунды, когда в глазах Даши, за толстыми линзами, дрогнул и мелькнул огонёк — нелепый, растрёпанный огонёк надежды «Сумасшедшая, но, может, не убьёт? Может, просто поиграет и отпустит?» — Алиса нанесла удар. Движение было не размашистым, а сжатым, как пружина. Не кулак, нет. Её пальцы сложились в странную, отточенную конфигурацию, выдвинув вперёд вторые фаланги — два чёрных, отполированных костяшка-молота. Удар пришёлся не «по», а «в». Точно, почти хирургически, в самую выпуклую точку правой линзы. Раздался звук — не громкий, но отчётливый и мерзкий. Хруст-треск. Не хрустального звона, а глухого крушения пластмассы, ломающейся под давлением, и тонкого, хлипкого треска оптического пластика. Даша вскрикнула — коротко, удивлённо, как ребёнок, которого внезапно шлёпнули. Но боль была не в звуке. Боль пришла сразу после. Линза разлетелась на осколки. Острая, лопнувшая оправа впилась в переносицу и скулу. А сама линза, превратившаяся в стеклянные хлопья с диким, влажным, скребущим хрустом вдавилась прямо в открытый глаз. Крик Даши изменился. Он сорвался с её губ пронзительным, животным визгом, в котором не было ничего человеческого. Её тело дёрнулось в судорожной, бессильной дуге, но Алиса, прижав всем весом, вдавила её затылок глубже в снег. Хлюпающий, чавкающий звук наполнил тишину, когда Алиса, с той же леденящей точностью, повторила удар — теперь в левую линзу. Мир для Даши не просто померк. Он взорвался. Взорвался бело-красной адской вспышкой боли, острой и невыносимой, как удар раскалённой спицы прямо в мозг. Кровь — не капли, а сразу тёплая, обильная волна — хлынула из-под развороченных век, залила лицо, смешалась с тающим снегом, потекла в рот, солёная и густая. Она не могла видеть. Она могла только чувствовать — чувствовать осколки стекла, вонзившиеся в слизистую, чувствовать, как что-то тёплое и желеобразное пульсирует в небывалой, чудовищной пустоте под веками. Алиса отстранилась. Дышала часто, неглубоко. Её глаза, прежде пустые, как старые монеты, теперь горели лихорадочным, восхищённым блеском. Она смотрела на своё творение. На искажённое гримасой немого вопля лицо. На эти зияющие, кровавые впадины, из которых ещё сочилась алая жижа. На дрожащие, окровавленные пальцы Даши, бессильно когтящие воздух перед своим изувеченным лицом. На губах Алисы не было улыбки. Было блаженство. Глубокое, бездонное, эстетическое удовлетворение. Она медленно поднесла к лицу свой чёрный палец, на котором алела капля Дашиной крови, яркая, как рубин на саже. Кончик её языка, розовый и влажный, скользнул по коже, собрал тёплую, металлическую каплю. Она закрыла глаза на мгновение, смакуя вкус — вкус страха, боли и абсолютной власти.       — Вот видишь? — её шёпот был хриплым, наполненным странной, интимной нежностью. — Теперь мы видим мир одинаково. Ты и я. Не через стёкла. А изнутри. Изнутри этой прекрасной, живой темноты. Она вздохнула, как вздыхают после долгожданной развязки. Первый акт её спектакля сыгран безупречно. Теперь можно было играть дальше. Медленно. Наслаждаясь каждой фразой. Крик Даши разрывал морозный воздух, но звук был плоским, одиноким, словно его поглощала бескрайняя белизна снега и пустыря. Алиса знала. Она всё просчитала. Предновогоднее утро, все дома, заняты последними хлопотами, никто не пойдёт по этому промозглому пустырю. Звук был только для неё. Музыка её личного спектакля. И вот, в разгар этой симфонии боли и ужаса, Алиса ощутила нечто новое. Острое, пульсирующее тепло внизу живота. Давящее, требовательное. Оно разлилось волной, заставив её судорожно сглотнуть, а потом громко, на весь лес, ахнуть, откинув голову назад, будто её ударило током. Её спина выгнулась дугой над сжавшейся Дашей. В её голове, обычно такой ясной, пронеслись обрывки книжных фраз, подсмотренных сцен из фильмов, шёпотов одноклассниц.       — Это… любовь? — вырвалось у неё хриплым шёпотом, больше похожим на изумлённый выдох. — Неужели именно это нормальные люди называют любовью? Этот… напор? Этот жар? Это было не похоже на ядовитое чувство зависти. Оно было физиологичным, властным, почти приятным в своей нестерпимости. Оно рождалось из её абсолютной власти, из вида страданий, из осознания того, что она — творец этой реальности. И оно требовало выхода. Нового эксперимента. Её взгляд упал на окровавленное, искажённое гримасой лицо Даши, на её полуоткрытый в беззвучном крике рот. Идея вспыхнула, как спичка. Она резко, почти грубо, наклонилась вниз. Её чёрные, размазанные губы с силой прижались к окровавленным губам Даши. Это не было поцелуем в каком-либо романтическом смысле. Это было вторжением. Неумелым, грязным, исследующим. Она кусала её губы, чувствуя под зубами мягкую плоть и солёный вкус крови. Её язык, холодный и неуверенный, проник в её рот, натыкаясь на сжатые зубы и безвольный язык жертвы. Это был её первый поцелуй. И он был актом насилия, поглощения, меткой. Она вдыхала её страх, её боль, её сломанное дыхание, пытаясь понять, можно ли вкусить чужое отчаяние, можно ли через этот контакт присвоить себе то тепло человеческой связи, которое всегда было для неё недоступно. Даша задыхалась, её тело билось в последних, слабых конвульсиях протеста, но Алиса держала её с силой, подпитываемой этим новым, жгучим чувством. Поцелуй длился несколько секунд, которые показались вечностью. Когда Алиса наконец оторвалась, на её чёрных губах остались свежие, алые капли крови. Она облизнула их, прищурившись, анализируя новые вкусовые данные: медь, страх, чужеродная жизнь.       — Интересно, — прошептала она, глядя в ничего не видящие, залитые кровью глаза Даши. — Но так скучно. Не понимаю, что люди нашли в этом. Она резко отстранилась, и её лицо, ещё секунду назад застывшее в аналитической гримасе, исказилось. Губы, вымазанные в смеси чёрной краски и алой крови, скривились в чистом, физиологическом отвращении. Она почувствовала привкус чужой слюны, страха и губной помады — это было банально, липко, глупо. Это был акт из чужого, неинтересного ей сценария. И тут её осенило. Яркой, холодной вспышкой, проясняющей всё. Она плюнула на снег, стараясь избавиться от  этого привкуса. Отвращение улеглось, сменившись ледяной ясностью. Её возбуждение, этот жар и напор — они возникли не во время поцелуя. Они пришли до него. В тот самый миг, когда её чёрные костяшки раздавили линзы и хруст стекла слился с первым, пронзительным визгом Даши. В момент, когда она наблюдала, как страх переплавляется в невыносимую, абсолютную боль. Её источник был не в контакте, а в разрушении. Не в слиянии, а в наблюдении за распадом. Не в том, чтобы быть с кем-то, а в том, чтобы видеть, как кто-то перестаёт быть собой — на её глазах и по её воле. «Значит, дело не в этом, — холодно констатировал её внутренний голос. — Дело в процессе. В моменте перехода. В звуке. В жесте. В изменении. Нужно не целовать. Нужно… продолжать изменять». Отвращение испарилось без следа. Его место заняло сфокусированное, острое понимание. Урок усвоен. Гипотеза проверена. Эксперимент с «человеческим» контактом завершён и отброшен как неудачный. Теперь можно было вернуться к главному — к чистому, беспримесному творчеству. К тому, что её по-настоящему заводило: к созданию зрелища из чужой агонии и её последующей фиксации в виде идеальной, шокирующей картины. Она вытерла рот тыльной стороной чёрной ладони, оставив на белой коже смазанный грязно-розовый след. Её глаза снова стали пустыми и внимательными, как у хирурга, делающего надрез. Возбуждение никуда не делось — оно лишь сменило вектор, превратившись в терпеливую, методичную энергию мастера, приступающего к самой важной части работы. Она посмотрела на Дашу, которая, казалось, погрузилась в шоковое забытьё, прерываемое мелкой дрожью. Источник её нового, странного чувства был здесь. Но теперь он был недоступен. Сознание Даши утонуло в тёмной, глухой ночи боли, ускользнув от наблюдения. Алиса ощутила лёгкую, но отчётливую досаду. Как на зло. Она готовилась к сопротивлению, к борьбе, к попыткам бегства — к динамике. Она представляла себе долгий, насыщенный диалог страха и власти. А вместо этого получила почти готовый, пассивный материал. Так быстро. Она даже не успела как следует изучить оттенки её паники, момент перехода от ужаса к отчаянию, а от отчаяния — к этой бездне. Это было... небрежно. Со стороны объекта. Тяжело вздохнув — не от усталости, а от разочарования исследователя, чей эксперимент дал сбой, — Алиса встала. Белое платье грузно шлёпнулось в снег. Она обошла Дашу, наклонилась и крепко обхватила её лодыжки в тонких сапожках. Тело было обмякшим, тяжёлым. Она рванула на себя и потащила. Силуэт в синем пальто заскользил по снегу, оставляя за собой широкий, неровный след. Голова Даши безвольно болталась, шаркаясь затылком по насту. Красный галстук, повязка-не-повязка, съехал набок. Алиса не поправляла его. Разочарование постепенно переплавлялось в холодную решимость. Если объект не может участвовать в спектакле сознательно, его роль станет чисто декоративной. Но от этого важность конечной композиции только возрастала. Картина должна быть настолько красноречивой, чтобы кричала сама, без помощи своей утраченной актрисы. Она тащила её к краю пустыря, где начинался чахлый, голый лесок из тонких осин и берёз. Снег здесь был глубже, и идти стало тяжелее. Каждый шаг отдавался напряжением в мышцах, каждый выдох превращался в белое облако. Но в этом была своя, тяжёлая, ритмичная ясность. План корректировался на ходу. Лаборатория менялась. Теперь это будет не открытая сцена пустыря, а камерное, скрытое пространство леса. Может быть, даже лучше. Интимнее. Страшнее. Она доволокла тело до старой, мощной сосны. У её корней, припорошенная снегом, лежала её собственная школьная сумка. Из неё, словно хирургические инструменты, она извлекла нож и холщовый свёрток. Сначала — подготовка холста. Нож вспорол синее пальто, блузку, всё, что делало Дашу человеком в социальном смысле. Ткань расходилась с сухим треском, обнажая бледную, мурашковую кожу. Алиса работала методично, без лишних движений, сдирая с объекта всё лишнее. Затем она приступила к монументальному акту. Расправив обмякшее тело у подножия сосны, она достала из свёртка первый гвоздь — длинный, оцинкованный, с тяжёлой шляпкой. Молоток лёг в её руку привычно. Она приставила остриё к центру холодной ладони. Первый удар вогнал гвоздь в плоть, встретив сопротивление кости. Второй удар — точный, сконцентрированный — пробил её с глухим хрустом. Тёплая кровь брызнула из-под шляпки и из тыльной стороны руки, яркими каплями упав на снег. Кисть дернулась и замерла, намертво прикованная к смолистой коре. Она повторила процедуру со второй ладонью. Тело, пронзённое в двух точках, обрело жёсткость, став больше похожим на манекен. Затем — ступни. Она растянула ноги, придав телу неестественную, распластанную позу. Гвозди, вбитые через подъёмы, с тем же мерзким, хлюпающим хрустом, пригвоздили ступни к земле у основания дерева. Она отступила на шаг. Перед ней предстала завершённая композиция: обнажённое, бледное тело, раскинутое на стволе, как нечестивая звезда. Из четырёх ран медленно, ритмично сочилась кровь, алая на белом снегу. Тишину леса нарушало только её собственное дыхание да тихое, размеренное кап-кап-кап. Этот звук был ритмом, метрономом. Но его было недостаточно. Картина требовала завершающих, кричащих штрихов. Алиса отбросила молоток в сторону и потянулась к сумке. Её пальцы нашли следующий инструмент — простой канцелярский нож с выдвижным лезвием. Он был острее кухонного, тоньше, и от него было проще избавиться. Она щелчком выдвинула сегмент. Блестящая сталь холодно сверкнула в сером свете. Она приставила остриё к основанию горла Даши, туда, где под тонкой кожей прощупывался хрящ трахеи. Лезвие вошло легко, с едва слышным хрустящим звуком, будто разрезали сырую, плотную бумагу. Алиса не торопилась. Она повела нож вниз, медленно, с хирургической точностью, чувствуя, как он рассекает кожу, подкожный жир, встречает сопротивление мышц брюшной стенки и снова скользит вглубь. Разрез был ровным, почти идеально вертикальным — от яремной выемки до лобка. Из зияющей борозды немедленно хлынула тёплая кровь, но это был лишь первый, самый простой мазок. Затем началось украшение. Она не думала, что рисует. Её рука двигалась сама, повинуясь холодному, геометрическому импульсу. От центрального разреза, как ветви от ствола, поползли симметричные диагональные надрезы на груди, образуя угловатый, абстрактный узор. Лезвие скользило по рёбрам, очерчивая их контур. На животе она вырезала серию параллельных линий, глубоких и точных, обнажая более тёмные слои тканей. Кожа отходила лоскутами, но не отрывалась, создавая жуткий барельеф. Каждый новый надрез высвобождал новый поток. Кровь перестала просто сочиться — она пульсировала, хлестала, смешиваясь, заливая бледную кожу и ствол дерева единой, багровой пеленой. Запах стал густым, металлическим и сладковатым, вися в морозном воздухе тяжёлым облаком.       «Пусть думают, что это не просто убийство, — пронеслось в её голове, ясно и холодно. — Пусть гадают. Пусть боятся. Пусть молятся». Через некоторое время тело под гвоздями перестало напоминать что-либо человеческое. Это было кровавое месиво, испещрённое замысловатой, чёткой вакханалией разрезов. Казалось невероятным, что за этим стоит не магический ритуал, а просто рука с канцелярским ножом. Снег под деревом полностью исчез, поглощённый расширяющейся ало-чёрной лужей, из которой торчали, как сваи, пригвождённые ступни. Алиса отступила, осматривая работу. Её белое платье было теперь не просто забрызгано — оно было пропитано кровью насквозь, тяжёлое и липкое. Она бросила окровавленный нож в центр лужи. Остался последний штрих. Апофеоз. Она наклонилась к сумке в последний раз и достала маленький, аккуратный свёрток. Развернула его. Внутри лежали две свежие веточки омелы, с тёмно-зелёными листьями и белыми ягодами. Она сорвала их утром по дороге, уже зная, для чего они. Символ мира, поцелуев, жизни. Совершенный финал. Она подошла вплотную к изуродованному лицу. Глазницы были теперь лишь тёмными, залитыми запёкшейся кровью впадинами. Алиса взяла первую веточку. Аккуратно, почти нежно, она вставила её в правую глазницу, протолкнув достаточно глубоко, чтобы она держалась. Затем — вторую, в левую. Зелёные листья и белые ягоды контрастировали с ужасом вокруг, создавая сюрреалистичный, кощунственный образ. Омела торчала из пустых глазниц, как диковинные, страшные побеги, проросшие из небытия. Она отшатнулась. Всё. Её творение было завершено. Перед ней стояла не просто мёртвая девочка. Это была икона. Икона абсолютного хаоса, одетого в форму безупречной, жестокой симметрии. Пригвождённая, распоротую, увенчанную пародией на жизнь. В её внутренней тишине, наконец, воцарилась полная, абсолютная гармония. Она повернулась и, не оглядываясь, зашагала прочь из леска, оставляя за собой лишь одинокий, кровавый алтарь и тикающий звук падающих в красный снег капель. Утро 31 декабря. Последнее утро человека перед становление единым целым с лесом.