Выбор без выбора

Сильная вьюга выла на все лады, словно гигантский раненый зверь пытался сорвать с земли саму белую кожу и унести её в чёрное нутро неба. Она не была просто снегопадом. Это была стихия, пришедшая в ярость. Снег не падал, а нёсся горизонтально, острыми иглами, выбивая из глаз слёзы, которые тут же замерзали на ресницах. Ветви леса гнулись и скрипели под напором, сбрасывая тяжёлые шапки снега, и казалось, что сам лес движется, дышит, негодует или, наоборот, ликует. Воздух был плотным от крутящейся белой муки, видимость обрывалась в двух шагах, растворяя мир в хаотичном, ослепляющем водовороте. И в этой белой ярости, в самом её сердце, Алиса была неумолима. Она шла в глубь чащи, и вьюга словно расступалась перед ней, уважая её твёрдую, мерную поступь. На ней не было и следа снега — будто буря обтекала невидимый кокон вокруг её фигуры. В левой руке она, не обращая внимания на неровности пути, тащила тело Ромы, держа его за лодыжку. Безжизненная форма волочилась по сугробам, оставляя за собой неровный, быстро заметаемый борозд, из которого то тут, то там проглядывало тёмное пятно — кровь, грязь, обрывки одежды. Голова Ромы моталась, ударяясь о кочки и корни, но это уже не имело никакого значения. Он был пустой оболочкой, грузом, который нужно было доставить к месту последнего распоряжения. Но в правой руке она несла Антона. И несла его иначе. Он был прижат к её груди, головой на её плече, как спящего ребёнка несут из эвакуируемого дома. Её рука, та самая, что только что выбила дверь и сломала челюсть, теперь обнимала его под коленями и за спину с пугающей, почти материнской осторожностью. Его лицо, бледное и испачканное запёкшейся кровью из разбитого носа, было безмятежно в беспамятстве. Его дыхание, слабое и прерывистое, образовывало маленькое облачко пара у её шеи. Она шла, и её шаги были удивительно плавными, амортизирующими каждую неровность почвы, чтобы не потревожить его сон. Этот контраст был жутче самой вьюги. Механическая жестокость с одной стороны — и странная, оберегающая нежность с другой. Одно и то же существо, исполняющее две роли: палача и хранителя. Лес сгущался. Знакомые Антону опушки и тропинки остались далеко позади. Они шли туда, где вековые ели смыкались в непролазную стену, где бурелом лежал могильными холмами, а воздух становился гуще и тише, будто сама буря не решалась буйствовать в этом святилище. Снег здесь лежал нетронутым, пушистым саваном. Алиса то и дело поглядывала, сквозь прорези маски, на умиротворённое лицо Антона. Внешне она была воплощением неумолимой целеустремлённости, ледяной статуей, движимой волей Леса. Но внутри неё бушевала другая вьюга. Вьюга её собственных эмоций. Всю свою долгую, непостижимую для человека жизнь, эмоции были для неё чужды. Они были чем-то далёким, птичьим щебетом из другого мира — мимолётным, непонятным, лишённым смысла. Она была инструментом, хранителем, тенью среди деревьев. Чувствовала лишь смутные отсветы: холодное удовлетворение от выполненного ритуала, спокойную ярость на нарушителей границ, безличную нежность к самому Лесу. Но это не было её. Это были импульсы системы, частью которой она являлась. Но сейчас… Сейчас она чувствовала всё. И каждая эмоция была острее ледяной иглы, резала изнутри с невыносимой силой. Любовь. Тяжёлая, тёплая, болезненная тяжесть в груди, где раньше было лишь пустое место. Она вспоминала его маленьким — бледного, испуганного мальчика, забредшего в чащу, в её владения. Она не стала пугать его, как других. Она показала ему тропинки, отогнала змей. Он стал её проклятьем и её спасением. Единственным существом, на которое её холодное существование отозвалось искрой чего-то личного. Она наблюдала за ним годами, из тени, становясь частью его страхов и его тайного, детского убежища. Страх. Да, она, древняя и сильная, боялась. Боялась не его сопротивления, а его забытья. Боялась, что маска, которую она должна надеть на него, никогда не срастётся с той душой, которую она знала. Что под ней покажется не узнаваемый ею дух, а пустой сосуд. Она боялась потерять его окончательно, даже обретя. Горечь. Горький пепел на языке. Он забыл. Забыл тёплую шерсть её шубы, в которую он зарывался лицом, забыл звук её голоса, шепчущего на языке шорохов и ветра. Забыл их тихую договорённость. Для него она теперь — чудовище, насильник, убийца. И она не могла объяснить. Язык людей был слишком груб, чтобы передать правду их связи. Оставался только язык силы, ритуала, принуждения. И эта необходимость причинять ему боль, чтобы вернуть его к себе, отравляла каждый её шаг. Волнение. Подспудное, трепетное, чуждое её природе. Ожидание. Что будет, когда он проснётся? Узнает ли что-то в глубине тех янтарных глаз, что загорятся в новой маске? Или её ждёт лишь ненависть и ужас, с которыми ей придётся жить вечность? Она несла не просто добычу. Она несла хрупкую, драгоценную надежду на конец своего одиночества, которое она лишь сейчас, рядом с ним, осознала во всей его вселенской, леденящей полноте. Это терзало Алису. Эти буйные, хаотичные чувства рвали изнутри её спокойную, многовековую сущность. Она хотела заткнуть уши, чтобы не слышать этот внутренний вой, стиснуть зубы, чтобы они не задрожали. Но она лишь крепче прижимала к груди его безвольное тело, как единственный якорь в этом неожиданном шторме собственной души. Она шла, почти не видя пути, ведомая мышечной памятью сквозь знакомую тьму. И вдруг она остановилась. Остановилась потому, что почувствовала что-то странное. Небольшое, но чужеродное движение на собственной коже. Там, где всегда была лишь мёртвая тишина её плоти и холодная броня безразличия, возникла точка тепла. Острая, живая. Она медленно, будто в замедленной съёмке, покатилась вниз по щеке. Алиса замерла, не в силах пошевелиться. Слеза. Одинокая. Никому невидимая. Она скатилась по старому, белесому шраму, грубой дорожке, оставленной на её лице много лет назад кипятком и материнской ненавистью. Этот шрам был её первым уроком о мире людей — уроком жестокости, предательства, боли, которая не заживает. Он был частью её, как костяная структура маски. И вот сейчас по нему струилась вода, размывая тонкий слой чёрной туши вокруг её глаз, которая скрывала её человеческое лицо от нежелательных взглядов, даже от неё самой. Алиса не могла поверить. Она… плакала. Не от физической боли. Физическая боль была простой, понятной вещью — сигналом, знаком. Эту боль можно было перетерпеть, зашить, изолировать. Душевная боль была в разы сильнее. Она была не локализованной, а всепроникающей. Это была боль от осознания, что единственное существо, которое зажгло в её ледяной пустыне свет, смотрит на неё с ужасом и не узнаёт. Боль от того, что её спасение выглядело как похищение, а любовь — как насилие. Боль от древнего, как сам Лес, одиночества, которое она внезапно ощутила в полной мере лишь тогда, когда появился шанс его прекратить — и этот шанс был похож на капкан. Она стояла в туннеле, держа на руках источник всей этой муки и всей этой надежды, и чувствовала, как по её лицу текут эти предательские, солёные капли. Они были доказательством её человечности — той части, которую она так старательно хоронила, превращая себя в идеальный инструмент Леса. Ирония была горькой, как полынь: она обрела способность чувствовать по-настоящему лишь в момент, когда должна была совершить акт, окончательно стирающий человеческое в другом. Она не вытирала слёзы. Она позволила им течь, ощущая каждое жгучее прикосновение к шраму, будто кипяток лился по нему снова, но на этот раз изнутри. Это была боль очищения. Расплата за все годы бесчувствия. И вдруг, посреди этого тихого, солёного потопа, губы Алисы под маской дрогнули. Не в улыбку, нет. В горькую, кривую, полную ядовитой иронии усмешку. Она опустила голову, прижав лоб к виску спящего Антона, и прошептала в пустоту леса, в прошлое, которое было похлеще любого призрака:       — Смотри, мам… Я тоже… чувствую… Я чувствую. Её голос, всегда такой ровный и безжизненный, срывался на хрип. Она обращалась к тени женщины, чьё лицо стёрлось из памяти, оставив лишь ощущение ужаса, запах горелой кожи и звон разбитой кастрюли. К той, что в припадке пьяной ярости назвала её «бесчувственным уродцем» и попыталась выжечь эту «уродливость» из неё вместе с кожей. Та женщина давно исчезла в углях квартиры, где Алиса, уже не совсем девочка, а нечто иное, сожгла все мосты со своей прошлой жизнью. Она убила её. Не в отместку, а как охотник убивает бешеное животное. Без эмоций. Просто как факт. И вот теперь, спустя десятилетия, она шептала этой тени своё оправдание. Или свой приговор. Смотри. Я не урод. Я не бесчувственная. Это просто пришло ко мне позже, чем ко всем. И оно в тысячу раз больнее. И после этого шёпота, после этой исповеди в пустоту, что-то в ней сорвалось с цепи. Алиса запрокинула голову. И захохотала. Это был не весёлый смех. Это был ледяной, рвущийся из горла хохот, пропитанный слезами, болью и безумием абсурда. Она смеялась над собой. Над всей этой нелепой, чудовищной ситуацией. Она — древний дух леса, сила, перед которой трепещут звери и ломаются двери, — стояла здесь, в своей же священной глухомани, и плакала, как последняя дурочка, над мальчишкой, который боялся её как огня. Она смеялась над судьбой, которая дала ей способность любить ровно в тот момент, когда ей нужно было проявить жестокость. Смеялась над матерью, которая так боялась, что у дочери нет души, что сама выковала ей эту душу — из боли, одиночества и ненависти, и отправила в лес, где она наконец-то смогла прорасти, как ядовитый, но прекрасный цветок. Её смех сотрясал её тело, но руки, держащие Антона, оставались невероятно стабильными, непоколебимо нежными. Это был контраст, сводящий с ума. Истерика плоти и абсолютный контроль духа. Хохот смешивался с рыданиями, слезы текли по шраму, попадали в уголки её рта, и она чувствовала их солёный, настоящий вкус. Когда приступ прошёл, оставив после себя пустоту и лёгкую, странную ломоту в груди, она просто стояла, дыша. Воздух больше не пах слезами. Он пах решимостью. Горечью. И свободой. Впервые за всю свою жизнь она чувствовала себя цельной. Не инструментом. Не тенью. А существом, которое может одновременно испытывать невыносимую боль, горькую иронию, безумную любовь и холодную решимость. Это было ужасно. И это было прекрасно. Она выпрямилась, последняя дрожь ушла из её плеч. Слёзы высохли. На её лице под маски осталось лишь спокойное, трагическое понимание. Алиса снова зашагала. Но теперь её путь вёл не просто вглубь. Он вёл к месту силы, к сердцевине её собственной трансформации. Она шла к той самой поляне, что скрывалась в самой гуще чащобы, где восемнадцать лет назад, под полной, безжалостной луной, она сама перестала быть человеком. Где древний дух Леса принял в себя сломленную, обожжённую девочку и переплавил в нечто иное — в духа, что не знал чувств, в духа для кого люди были жалкими и слабыми. И он обязал ее быть хранителем людского сердца. И теперь она несла туда новую жертву. Новое дитя. Своё дитя. Она шла, и её шаги были мерными, как удары сердца самой земли. А пока она шла, её губы под маской шевелились, обращаясь к безвольному телу в её руках, к тому сознанию, что плавало где-то в глубине, к душе, которую она знала лучше, чем он сам.       — Когда ты проснёшься, — шептала она, и её голос был тихим, как шорох листвы, и твёрдым, как корень дуба, — я буду рядом. Она вспоминала, как он просыпался в детстве, испуганный, заблудившийся, и как её тень, мелькнувшая между деревьев, внезапно успокаивала его. Она будет рядом, когда он откроет глаза в новом мире, полном странных звуков, запахов и нового, тяжёлого знания в костях.       — Когда ты упадёшь, я буду рядом. Он будет падать. Метафорически и буквально. Его новое тело, его новые инстинкты будут подводить его. Он будет спотыкаться о корни собственного страха, падать под тяжестью новых воспоминаний, которые хлынут, как паводок. И она поднимет его. Она зализала бы ту рану тогда, когда он падал с велосипеда, если бы могла. Теперь сможет.       — Когда ты испугаешься, я буду рядом. Он будет бояться. Всего. Себя, её, Леса, своего нового отражения в воде. Бояться той силы, что будет пульсировать в его жилах, и той пустоты, что останется на месте старой жизни. Его страх будет острым и животным. И она встанет между ним и этим страхом, станет его щитом, как когда-то стала щитом между ним и ядовитой змеёй на тропинке. И затем, самая горькая, самая важная часть обета, выстраданная в слезах и смехе:       — И даже если ты меня не узнаешь… — её голос дрогнул на мгновение, но не прервался, — я всегда буду рядом. Она принимала это. Принимала возможность вечного непонимания. Принимала его ненависть, его ужас, его попытки сбежать. Она стала его тюремщиком, чтобы стать его хранителем. И этот обет был её цепью и её крестом. Она приковала себя к нему добровольно. Её любовь не требовала взаимности. Она требовала лишь присутствия. Его существования в её мире. Рядом. Навсегда. Она произносила эти слова, и каждый шёпот был нитью, которой она сплетала невидимую, нерушимую пуповину между ними. Это был договор, заключённый в одностороннем порядке. Клятва, данная духам Леса, луне и той маленькой, мёртвой девочке, которой она когда-то была. Поляна появилась внезапно. Словно лес раздвинулся, устав от её медлительности, и явил своё истинное сердце. Она была идеально ровной, как стол, и белой, будто её только что заметали не ветра, а чьи-то огромные, тщательные руки. Тучи вокруг неё расступались, образуя чёрный круг, и в эту прорву лился холодный, мертвенный свет полной луны, превращая снег в сияющее зеркало. В центре стоял Чёрный Камень — древний, испещрённый мерцающими в лунном свете рунами, впитывающий в себя тишину и холод. Вокруг него их уже ждали. Волк, неподвижный и настороженный, как изваяние из бронзы и меха. Его желтые глаза, горящие за прорезями маски, пристально следили за ней, сканируя, оценивая её ношу и её состояние. От него исходило напряжение — смесь старинной вражды, ревнивого любопытства и готовности к действию. Он опасался, что в последний момент она что-то исполнит. Сова, восседающая на низкой, кривой ветви у края поляны. Её огромные, всевидящие глаза в тёмной маске-личине были закрыты, но Алиса знала — она видит всё. Видит трепет в её руках, остатки слёз на шраме под маской, хаос в душе. Сова была хранителем мудрости и молчаливым судьёй. Медведь, массивный и неторопливый, сидел на корточках у самого подножия Камня. От него веяло глубокой, древней печалью и терпеливой силой. Он наблюдал без осуждения, лишь с грустным пониманием тяжести ноши, которую несла его сестра-Лиса. И Хозяин. Он стоял за Камнем, слившись с тенью, которую отбрасывал монолит. Его высокая, неестественно худая фигура в чёрном балахоне казалась продолжением ночи. Маска с длинными, витыми рогами была обращена к ней. Пустые глазницы, казалось, не видели, но Алиса чувствовала на себе тяжесть его внимания — всепоглощающего, древнего, лишённого всякой человечности. Она вышла из последней завесы деревьев на поляну. Её поступь была твёрдой, но каждый шаг отдавался эхом в её опустошённой, но прояснившейся душе. Она остановилась в нескольких шагах от круга. Не глядя на Волка, она разжала пальцы левой руки. Тело Ромы с глухим, влажным стуком упало в снег к его ногам, как бросок мясника.       — Прибереги, — произнесла она хриплым, лишённым интонации голосом. — Он мне ещё пригодится. Волк лишь фыркнул, но его взгляд на мгновение метнулся к безжизненной куче тряпья и плоти. В нём вспыхнуло что-то дикое, благодарное и одновременно униженное. Он наклонился, вонзил когти в плечо Ромы и оттащил тело в сторону, в тень. Алиса не следила за этим. Все её чувства, вся её воля были сосредоточены на ноше в правой руке. Она медленно, почти с благоговением, повернулась лицом к Хозяину. И он протянул руки. Длинные, костлявые, похожие на высохшие ветви пальцы вытянулись из складок балахона в немом, повелительном жесте. Требование было абсолютным и не терпящим возражений. Он не требовал отчёта. Не спрашивал о её слезах, о её смятении. Он требовал предмет. Добычу. Избранного. Того, кто по праву крови и судьбы принадлежал ему. Он требовал ЕЁ Зайчика. ЕЕ любовь. ЕЕ проклятие и спасение. Сердце Алисы, которое только что билось в такт смеху и рыданиям, сжалось в ледяной ком. На мгновение её охватил дикий, животный порыв — развернуться и бежать. Унести его в самую глубь чащи, куда не ступала нога даже духа. Спрятать. Сохранить для себя. Но она знала, что это невозможно. Лес везде. Хозяин везде. Его воля — закон, на котором держалась её собственная вечность и сила, которую она только что использовала, чтобы добыть эту ношу. Она сделала шаг вперёд. Затем ещё один. Снег похрустывал под её ногами. Сова открыла один глаз, наблюдая. Медведь тихо вздохнул. Волк скрестивший руки, наблюдал с холодом. Алиса подошла к самому краю тени, отбрасываемой Хозяином. Она остановилась, глядя на его протянутые, немигающие руки. Затем она медленно, с невероятной осторожностью, наклонилась. Не отдала. Передала. Она переложила безвольное тело Антона из своих объятий в его костлявые, холодные ладони. Её пальцы на мгновение задержались на его щеке, ощутив подушечками остаток тепла. Последнее прикосновение.       — Я справилась хозяин Хозяин взял его без тени нежности, как берут инструмент. Подошёл к Черному камню и начал привязывать. Верёвки из жил и сухих корней впивались в кожу, прижимая спину Антона к холодной, шершавой поверхности. Запястья, предплечья, грудная клетка, бёдра, лодыжки. Каждый узел затягивался с мёртвой, ритуальной силой, не оставляя ни миллиметра свободы. Когда тело было обездвижено, Хозяин вынул из складок балахона маску. Резную, деревянную, в некоторых местах с настоящим мехом. Маску Зайца. Он натянул её на лицо Антона. Кожаная пелена скрыла его черты, превратив в безликую, жалкую куклу. Затем Хозяин повернулся к Алисе. Его рука с длинными, грязными ногтями протянулась к ней, ладонью вверх. Требование. Алиса замерла на мгновение, потом её рука медленно полезла во внутренний карман шубы. Она вынула небольшую, потрёпанную книгу в тёмном переплёте. «Мифы и легенды северных лесов». Ту саму, которую Антон украл для нее из библиотеки в качестве оплаты долга всего за одно спасение. Но этих спасений было так много, что Антону и вечности не хватит, чтобы заплатить. Она положила книгу на ладонь Хозяина. Тот взял её, и его пальцы оставили грязные пятна на обложке. Он повернулся обратно к камню, раскрыл книгу. Но читал он не текст, напечатанный на страницах. Его взгляд скользил по полям, по пустому пространству между строк, где, казалось, выступали иные, невидимые глазу письмена. Звук, вырывавшийся из-под козлиной маски, не был человеческой речью. Это было скрипение, шипение, гортанное бульканье и свист ветра в расщелинах. Древний язык, понятный только ему, Лесу и, возможно, камню, к которому был привязан Антон. Слова падали, как тяжёлые капли смолы, и с каждым произнесённым слогом воздух на поляне сгущался, становился тягучим и звенящим. Тело Антона дёрнулось. Сначала слабо, как во сне. Потом сильнее. Мускулы напряглись под кожей, жилы на шее вздулись. Он начал извиваться, биться в своих путах. Тихое, хриплое мычание вырвалось из-под маски Зайца. Верёвки впивались глубже, прорезая кожу до крови, но не могли сдержать этих судорог. Это были не попытки освободиться. Это было что-то иное — реакция самой плоти, самой души на вливаемое в неё древнее, чужеродное знание, на переписывание её кода. Антон выгибался. Его спина отрывалась от камня насколько позволяли верёвки, образуя неестественную, болезненную дугу. Кости хрустели. Суставы скрипели, готовые вывихнуться. Он мотал головой, и маска Зайца съезжала, открывая рот, из которого шла пена, смешанная с кровью от прикушенного языка. Его тело билось в такт монотонному, гипнотическому скрипу Хозяина. Казалось, позвоночник вот-вот не выдержит и сломается с громким, сухим хрустом. Алиса стояла недвижимо, но её тело было струной, готовой лопнуть. Она видела каждое судорожное движение, каждый кровавый след от верёвок, слышала его подавленные, животные стоны. Всё внутри неё кричало. Но её ноги были врощены в землю, воля парализована древним ужасом и долгом. И вот, когда напряжение достигло апогея, когда тело Антона выгнулось в последней, нечеловеческой судороге, Хозяин прекратил чтение. Резко, на полуслове. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Хозяин отложил книгу. Его рука снова полезла в складки балахона и вынырнула, сжимая нож. Старый, тёмный, как обгорелая кость, с зазубренным от времени лезвием и рукоятью, обмотанной почерневшей бичевкой. Это был не инструмент для тонкой работы, а орудие заклания. Он сделал шаг к камню. Поднял нож. И без колебаний, одним точным, сильным движением, перерезал Антону глотку. Звук был негромким — влажным, рассекающим шёпотом. Тело Антона вздрогнуло в последний раз, как от удара током, и обмякло, повиснув на верёвках. На секунду воцарилась тишина, а затем из широко раскрытой раны хлынула кровь. Не брызгами, а неумолимым, густым, алым ручьём. Она стекала по его груди, по чёрному камню, с шипением падала на белоснежный покров у подножия. Снег не просто таял — он вскипал и чернел, будто кровь была кислотой. Пар поднимался от земли, смешиваясь с морозным воздухом, а сама кровь жадно впитывалась в почву, оставляя после себя тёмное, дымящееся пятно, похожее на вход в преисподнюю. Ритуал был завершён. Осталось только ждать. Хозяин вытер лезвие о край балахона и повернулся. Он начал уходить в потёмки леса, не оглядываясь, его фигура растворялась в тенях между деревьями. Лишь напоследок, уже почти невидимый, он бросил хриплое, отрывистое: «Когда очнётся… ко мне». И его силуэт, пахнущий тленом и землёй, растаял полностью, оставив после себя лишь тяжёлый запах и чувство опустошения. Как только он исчез, с Алисы спали невидимые путы. Она сорвалась с места с рычанием, в котором смешались любовь, ярость и отчаяние. Она не бежала — она рухнула на колени перед камнем, её когти, острые и тёмные, выскочили из-под перчаток. Со свистом разрезав воздух, они перерубили натянутые верёвки, будто те были паутиной. Тело Антона грузно сползло вниз, и она поймала его на руки, прижала к себе, игнорируя кровь, заливающую её шубу. Она сидела на коленях в снегу, теперь красном и дымящемся, качала на руках безжизненное тело. Из-под её маски на кожу Антона капали её собственные, горячие слёзы, смешиваясь с его остывающей кровью. Она не произносила слов. Лишь глухой, животный стон вырывался из её груди с каждым прерывистым вдохом. Но это не было слезы горечи. Это были слезы радости. Все. Закончилось. Волк наблюдал за ней с края поляны. Он не уходил. Его жёлтые глаза в прорезях маски были лишены осуждения — он понимал цену долга и силу привязанности. Но и одобрения в них не было. Он знал, насколько она переступила. Знал, что эта нежность, этот порыв — лишь другая сторона той же чудовищной монеты. Он видел, как глубоко она погрязла в крови и лжи ради этой своей цели, ради этой хрупкой человеческой души, которую они только что убили, чтобы переродить. Он понимал её лучше всех, потому что сам когда-то прошёл через подобное, и потому молчал, как приговоренный, смотрящий на того, кто только вступил на их общую, тёмную дорогу. Сова медленно, бесшумно развернулась на месте. Она лишь кивнула своей огромной, пернатой головой в сторону Алисы — жест, означавший и «принято», и «как всегда». Она видела приход каждого: грузного Медведя, яростного Волка, саму Алису, холодную и бесчувственную тогда, а теперь — несущую своё собственное проклятие. Для неё это стало обыденностью, частью вечного, медленного круговорота Леса. Хотя даже в её древнем, почти отстранённом сердце на мгновение шевельнулся слабый трепет — нежность? Любопытство? — по поводу нового члена стаи. Что вырастет из этого семени, политого кровью и болью? Но мысли её были недолгими. Она бесшумно взмыла в воздух и растворилась в чёрном круге неба над поляной. Медведь, напротив, проявил живой, почти детский интерес. Для него, существа простого и мощного, это была возможность обрести нового друга, товарища по играм в чащобе. Он тяжело заковылял вперёд, его массивная форма отбрасывала огромную тень на снег. Он хмыкнул, низко и дружелюбно, протягивая лапу, похожую на покрытый шрамами и шерстью булыжник, будто желая коснуться нового брата или похвалить Алису. Но она даже не взглянула на него. Она была целиком поглощена бездной своих чувств, мечтаний и надежд. Её спица была напряжена, поза кричала о неприкосновенности, а их горла доносился тихий, животный гул. Такой, каким кошка предупреждает об атаке. Медведь замер. Его дружелюбное хмыканье оборвалось, сменившись обидой. Он издал звук, похожий на глухой, недоумевающий стон — «у-ууух» — полный искреннего огорчения. Он постоял ещё мгновение, развернулся и заковылял прочь, в свою чащу, тяжело шлёпая огромными лапами по снегу. Он оставлял их наедине — Алису и её Зайчика, в центре поляны, у дымящегося чёрного камня, залитого кровью под безучастным взглядом луны и молчаливым караулом Волка.

***

После ритуала, который протекал в полной, давящей тишине за Чёрным Камнем, Алиса унесла бессознательное тело Антона к себе. Она не позволила никому прикоснуться к нему — ни Волку с его любопытством, ни Сове с её оценивающим взглядом. Ритуал завершился, долг перед Хозяином был исполнен. Теперь Антон принадлежал Лесу. Но Алиса уже давно решила — он будет принадлежать, прежде всего, ей. В её комнате в усадьбе, в полумраке, нарушаемом лишь тусклым светом масляной лампы, он лежал у неё на коленях. Его голова покоилась на её бедре, тело было расслаблено в глубоком, неестественном сне, вызванном трансформацией и потерей крови. На его лице теперь была новая маска — изящная, с длинными ушами Зайца, мягко приросшая к коже. У его горла зияла страшная, но уже не кровоточащая рана — печать ритуала. Алиса сидела совершенно неподвижно, одна рука лежала на его груди, чувствуя редкий, но ровный пульс под ладонью. Другой она медленно, почти гипнотически, гладила его волосы — те самые, белые как снег, которые теперь казались ещё призрачнее в слабом свете. Её переполняли эмоции. Так много, так сильно, что они смешивались в один густой, сладкий и горький коктейль, от которого кружилась голова. Вострог. Детский, неконтролируемый, пугающий своей интенсивностью. Наконец-то. Он здесь. С ней. В её пространстве, в её власти. Никто больше не отнимет его. Ни Катя с её соломенными косами, ни школьные задиры, ни глупые, нелепые человеческие обязанности. Он был свободен от всего этого. И он был здесь. Наконец-то не нужно будет прятаться в тенях, наблюдать издалека, сгорая от ревности и бессилия. Теперь она могла быть рядом. Всегда. Наконец-то он будет её — целиком и полностью. Телом, которое сейчас лежало у неё на коленях. Сердцем, которое билось под её рукой. Душой, которая, как она надеялась, скоро откроется для неё в этом новом обличье. Она испытывала трепет, похожий на тот, что бывает перед самым важным, самым страшным событием в жизни. Она не могла дождаться, когда он проснётся. Чтобы увидеть его глаза за новой маской. Чтобы услышать его голос. Чтобы… начать всё заново. Но уже на своих условиях. В их новом, общем мире. Но под этим восторгом, как тёмное, холодное дно под тонким льдом, таился страх. Глухой, всепоглощающий ужас. Она боялась этого момента пробуждения. Боялась, что он откроет глаза и в них не будет ничего, кроме чистого, животного ужаса. Что он увидит её — свою похитительницу, ту, что ворвалась в его дом, выбила дверь, вырвала его из жизни, которую он знал. Что он начнёт биться в её руках, кричать, проклинать её на том языке, который она так выучила из книг о любви и страсти. Проклянет её за сломанную дверь, за украденное будущее, за эту маску на его лице и рану на горле. Она боялась, что он отвергнет её. Не захочет её «спасения». Что её любовь, такая всепоглощающая и жуткая, покажется ему тюрьмой страшнее той, из которой она его «вырвала». Она сидела, разрываясь между этими полюсами, и её хвост беспокойно бил по одеялу. Она то прижимала его к себе чуть сильнее, то ослабляла хватку, боясь причинить боль. Она смотрела на его маску, пытаясь угадать выражение под ней. Она шептала ему что-то — обрывки обещаний, оправданий, мольбы, которые терялись в тишине комнаты. Она была готова на всё. Готова быть нежной, терпеливой учительницей в этом новом мире. Готова стать грозной защитницей от всего, что посмеет его потревожить. Готова на всё, кроме одного — чтобы он её не принял. И в этом страхе, в этой надежде, в этой мучительной неопределенности проходили минуты, складываясь в часы. Алиса, древний дух, сидела у своей кровати как самая обычная, напуганная и влюблённая девочка, держа на руках своё будущее, которое могло обернуться вечным проклятием. Она ждала. И этот момент ожидания был слаще и страшнее любого ритуала. Спустя пару часов всепоглощающих мыслей и тревожного ожидания, Алиса краем глаза заметила движение. Тот ужасный, зияющий порез на его шее, печать ритуала, начал стягиваться. Не как обычная рана — медленно, с образованием коросты. Это было похоже на таяние льда или затягивание поверхности воды. Края сблизились без следа, без шрама, оставив после себя идеальную, бледную кожу. Лишь чуть более светлую полосу, напоминающую тонкий серебряный ободок. Готово, — пронеслось в её голове с чувством глубочайшего облегчения и новой волной трепета. Трансформация завершена. Первый, самый опасный этап позади. Его тело приняло дар Леса и начало перестраиваться. Она знала, что с трансформацией приходят и новые части тела. Её собственный хвост, лежавший рядом, непроизвольно дёрнулся, как бы подтверждая её мысли. И её бешеное, всепоглощающее любопытство — то самое, что когда-то заставляло её разбирать механизмы и живых существ, чтобы понять, как они устроены, — никуда не делось. Оно вспыхнуло с новой силой, смешавшись с нежностью и почти материнской гордостью. Её хвост за её спиной начал бешено вилять, выдав её возбуждение. Она медленно, с почти ритуальной осторожностью, протянула руку к его лицу. Её пальцы, острые и чёрные от старой краски, скользнули по холодной поверхности маски-личины Зайца у виска. Она не стала снимать её — это было бы нарушением правил. Она лишь чуть отодвинула край, чтобы заглянуть в щель между маской и кожей у корней волос. И тут из-под края маски, будто два первых ростка из-под снега, вылезли уши. Не человеческие. Два огромных, вертикально стоящих заячьих уха. Они были покрыты коротким, невероятно мягким на вид белоснежным мехом, лишь на самых кончиках оттенённым едва уловимым серым. Совершенные. Живые. Алиса замерла, её дыхание перехватило. Затем на её губах под маской появилась неуверенная, почти детская усмешка. Одно из ушей, будто почувствовав прикосновение воздуха или её взгляд, мелко дёрнулось, повернувшись в сторону на долю миллиметра. Это было бессознательное, рефлекторное движение, но для Алисы оно было чудом. Она медленно, боясь спугнуть, подняла палец и коснулась кончика того уха, что дёрнулось. Мех был ещё мягче, чем она ожидала — пушистый, тёплый, живой. Она нежно погладила его снизу вверх, и ухо снова дрогнуло, на этот раз явно в ответ на прикосновение. Сердце её забилось чаще. Это было её. Её творение. Её… питомец? Нет, больше. Её равный. Её вторая половина, обретшая свою истинную форму. Восторг и любопытство пересилили осторожность. Она аккуратно перевернула его на живот, устроив на своих коленях поудобнее. Её взгляд упал на пояс его джинсов. Руки, дрожащие теперь уже не от страха, а от нетерпения, потянулись к застёжке. Она не стеснялась. Стеснение было для неё пустым звуком. Ей нужно было знать. Увидеть всё. Каждую деталь преображения, которое она ему подарила. Она чуть отодвинула ткань джинсов и майки у поясницы. И там, у самого основания позвоночника, там, где у неё начинался её рыжий хвост, у него рос другой. Небольшой, пушистый, идеально круглый шарик из того же ослепительно белого меха. Заячий хвостик-помпон. Алиса не смогла сдержать тихого, сдавленного звука, похожего на смешок, переходящий в вздох умиления. Это было одновременно восхитительно и нелепо. Хрупко и совершенно. Она протянула руку и прикоснулась к этому маленькому, пушистому шарику. Он был тёплым и упругим. В этот момент тело на её коленях вздрогнуло. Небольшая судорога прошла по спине Антона. Его дыхание, до этого ровное и глубокое, стало сбивчивее. Пальцы, лежащие рядом с её ногой, дёрнулись. Он просыпался. Все её мысли, весь восторг и любопытство мгновенно улетучились, сменившись одной, всепоглощающей паникой. Момент истины наступал. Она замерла, рука всё ещё лежала на его маленьком хвостике, а взгляд был прикован к его маске, ожидая, когда в прорезях для глаз загорится сознание. Что он увидит первым? Её? Свои новые руки? Стены этой странной комнаты? И что будет в его глазах? Алиса быстро перевернула его обратно на спину, её движения были плавными и уверенными, будто она только что поправляла одеяло спящему ребёнку. Ничего не произошло. Никакой паники. Она снова устроила его голову на своих коленях и продолжила поглаживать его волосы, будто так и было задумано. Глаза Антона медленно открылись. Первое, что он увидел — два горящих янтарных зрачка, смотрящие на него из прорезей странной, красивой маски-лисы. Он зажмурился, затем снова открыл, моргнув несколько раз, словно пытаясь стряхнуть сон или галлюцинацию. Он огляделся. Комната была тёмной, странной, пахла старым деревом, воском и чем-то диким, лесным. Но комната не его. Он лежал на коленях у незнакомой девушки в простом платье. Он снова посмотрел на неё, и в его глазах, за новой маской, читалась только растерянность и слабость.       — Где я? — прошептал он, и голос его был хриплым, несвежим, будто не использовался долгое время. — И… кто ты? И тут Алису словно молния пронзила. Осознание ударило её с такой силой, что её пальцы на мгновение замерли в его волосах. Он не просто забыл сегодняшний день. Он забыл всё. Боль, страх, её вторжение в дом, её лицо, мелькнувшее перед ударом. Его память была стёрта его болезнью за то время пока она несла его. Он был пуст. Невинен. Совершенно беззащитен перед любой версией правды, которую она выберет ему подать. Сначала её охватила волна чистой, животной растерянности и страха. Её план, её ожидание отторжения или борьбы — всё рухнуло в одно мгновение. Она осталась с пустым сосудом. Что с ним делать? Но потом. Потом, как ядовитый, прекрасный цветок, проросший на пепелище, в её голове родилась мысль. Коварная. Бесчеловечная в своей основе. И для неё, с её вывернутой наизнанку, книжной романтикой — невероятно, божественно прекрасная. Романтическая. «Он чист. Он не знает боли, которую я ему причинила. Он не знает страха передо мной. Он… мой чистый холст. И я… я могу нарисовать на нём любую картину. Самую прекрасную. Самую желанную. Картину нашей любви, которая никогда не существовала, но которая теперь может стать единственной его правдой». Это была возможность, о которой она не смела и мечтать. Не заслужить его любовь через долгое искупление, хотя он бы ее никогда бы не простил, даже если бы помнил. А создать её с нуля. Вложить в его пустую память ту историю, которую она всегда хотела. Историю, где они — жених и невеста. Где она — его спасение, его мир, его всё. Ромео и Джульетта. Алиса сделала то, что у неё получалось лучше всего, чему она училась годами наблюдений и чтения романов. Она надела маску. Не ту, что на лице. Гораздо более сложную. Маску искреннего, нежного недоумения, заботливой тревоги и глубокой, безграничной любви. Её голос, когда она заговорила, был мягким, бархатным, полным дрожащей нежности, которой она научилась у героинь своих книг.       — Милый… — прошептала она, склонившись над ним, так что он мог видеть только её глаза, полные фальшивых слёз. — Ты… ты ничего не помнишь? Она позволила своему голосу задрожать, искусно симулируя подавленное рыдание.       — Я твоя невеста. Алиса. Ты дома. В нашем доме. Мы… мы готовились к свадьбе. И ты… — она сделала паузу, давая ему впитать, — ты на чердаке искал сундук бабушки… и упал. Сильно ударился головой. Мы так испугались… Я думала, я тебя потеряю. Она провела пальцами по его щеке, касаясь края его новой маски-зайца с пугающей, владеющей нежностью.       — Но ты жив. Ты со мной. И теперь всё будет хорошо. Я никуда не отпущу тебя. Никогда. Она смотрела в его растерянные глаза, в эту чистую, девственную память, и внутри неё бушевал восторг. Восторг творца. Восторг лжеца. Восторг влюблённой, которая наконец-то получила своего возлюбленного в идеальном, податливом состоянии. Она будет его миром. Его историей. Его единственной реальностью. И он будет любить её за это. Он должен будет. Потому что другой правды у него больше не будет. Антон долго молчал. Его глаза, видимые сквозь прорези маски-зайца, были пустыми и напряжёнными. Он пытался вспомнить. Собирал осколки. Но в его памяти была только густая, непроглядная пелена и легкое, давящее чувство потери, которое, как он думал, связано с падением. Когда он попытался приподняться, слабость закружила ему голову. Алиса мягко, но с железной, неумолимой силой положила руку ему на грудь и уложила обратно к себе на колени.       — Тише, тише, любимый. Не вставай ещё. Ты очень слаб. Он подчинился, ощущая странную смесь беспомощности и успокоения от её тона. Его ум цеплялся за единственные крючки, которые находил.       — А где… папа? Оля? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучала детская, растерянная надежда. Лицо Алисы под маской на мгновение исказилось. Не от злости, а от быстрого, холодного расчёта. Он помнит имена. Связи. Это неприятно, но не критично. Он не помнит её, а это главное. И отрезать его от этих призраков прошлого для неё не проблема. Напротив, это сделает её историю ещё более безупречной, её роль ещё более спасительной. Её голос снова стал дрожащим, насыщенным искренней болью. Она даже всхлипнула, идеально подобрав звук.       — Милый, господи… как же сильно тебе отшибло память, — прошептала она, её рука сжала его плечо в жесте мнимого сострадания. — Они… они погибли. Пару лет назад. Она сделала драматическую паузу, позволяя ужасу укорениться в его чистом сознании.       — Дядя Борис и Оля… ехали домой по ночной трассе. Был туман. Говорят, водитель-дальнобойщик уснул за рулём… и… — она снова всхлипнула, пряча «лицо» у его плеча. — Машину нашли спустя пару дней разбитой в кювете. А они… они так и не нашлись. Пропали без вести. Господи… Она подняла на него глаза, полные «слёз».       — Это был такой страшный удар. Для нас обоих. Я их так любила… как родных. И они меня приняли, как дочь. А ты… ты так горевал. Несколько месяцев был сам не свой. Но мы держались вместе. Мы были друг у друга. И когда самая острая боль немного улеглась… — её голос стал тише, проникновеннее, — …ты сделал мне предложение. Сказал, что я — единственный свет в твоей тьме. Единственное, что осталось настоящего. Она смотрела на него, впитывая эффект своих слов. Она не просто давала ему ложную память. Она давала ему трагедию, которая объясняла бы его чувство потери и пустоты. Она давала себе роль спасительницы, единственного островка в море горя. Она создавала миф, в котором их союз был не похищением, а естественным, даже неизбежным спасением двух одиноких душ. Теперь всё зависело от того, примет ли его чистое, повреждённое сознание эту страшную, красивую сказку. Примет ли он её как свою невесту, свою опору, свою единственную правду. Алиса затаила дыхание, готовая в любой момент подстроить повествование, добавить ещё ложных, но утешительных деталей, залить его пустоту своим ядовитым, желанным нарративом. Её мечта была так близко. И она была готова на всё, чтобы она стала реальностью. Антон вскочил. Резко, с силой, рождённой чистым, животным ужасом, который даже Алиса не смогла предугадать и удержать. Его тело, ещё слабое, но ведомое адреналином отчаяния, вырвалось из её объятий.              — Что? Нет! Нет! Этого не может быть! — его голос сорвался на крик, хриплый и разбитый. Он отшатнулся от неё, словно её слова были физическим ядом. От слабости и головокружения его пошатнуло, он чуть не рухнул, но в последний момент ухватился за краешек массивного деревянного столика, стоявшего рядом. Алиса мгновенно встала, готовая подхватить его, но остановилась. Нет. Ему нужно было это. Нужно было впитать горечь этой ненастоящей утраты. Чтобы она прожгла его насквозь, уничтожила последние сомнения, сделала её ложь единственной возможной реальностью. И он впитывал. Антон метался по комнате, как раненый зверь в клетке. Он не находил места, хватал воздух ртом, его плечи тряслись. Из-под маски-зайца по щекам текли слёзы, оставляя мокрые дорожки. Он бормотал что-то невнятное, обрывки имён — «папа… Оля…» — и каждый раз слово обрывалось рыданием, более душераздирающим, чем предыдущее. Его крик, полный неподдельной, ужасающей боли, разносился по древним стенам усадьбы, нарушая её вековую, могильную тишину. Алиса наблюдала. Стояла неподвижно, как статуя, и смотрела, как её творение разрывается на части от боли, которую она ему подарила. В её груди что-то дрогнуло — не жалость, а удовлетворение. Глубокое, тёмное, сладкое. Он чувствовал. Так сильно. И всё из-за неё. В какой-то момент его истерика достигла пика. Он застыл посреди комнаты, сгорбившись, трясясь, и, казалось, вот-вот развалится на куски. Тогда Алиса сделала шаг. Потом ещё один. Она подошла к нему не как угроза, а как единственное прибежище в этом внезапно сошедшем с ума мире. Она обняла его. Крепко. Неумолимо. Прижала его голову к своей груди, где было сердце. Холодное для всех и горячие для него. Её хвост, живой и цепкий, плавно обвил его талию, закрепив его в этом объятии, из которого уже не было выхода. И Антон… схватился. Не оттолкнул. Он вцепился в складки её платья, уткнулся лицом в ткань, и его тело сотрясали новые, ещё более сильные рыдания. Он цеплялся за неё, как утопающий за единственный спасательный круг в бушующем океане горя, который она же и разверзла перед ним. Его слёзы пропитывали её одежду, его крик теперь был приглушён её телом, но от этого не менее страшным.       — Всё хорошо, всё хорошо… я здесь, я с тобой… — шептала она ему в ухо, её голос был бархатным ядом, звучащим как бальзам. Она раскачивала его из стороны в сторону, как мать укачивает ребёнка от кошмара. Не отпуская его, она плавно отклонилась назад, увлекая его за собой. Они упали на кровать, и он рухнул на неё всем своим весом, всё ещё сжимая её в конвульсивных объятиях. Она оказалась под ним, но это была её победа. Она продолжала гладить его по голове, по спине, по новым, дрожащим заячьим ушам, давая ему выплеснуть всю эту сконструированную ею боль на себя.       — Плачь, милый, плачь… выпусти всё… а я никуда не денусь… — бормотала она, и её пальцы были нежны, а голос — ласков. Но над его трясущимися плечами, там, где он не мог видеть, её лицо под маской улыбалось. Это была не улыбка сострадания. Это была жестокая, беззубая, победоносная гримаса. Улыбка художника, видящего, как его самая мрачная, самая гениальная картина оживает. Улыбка хищника, чувствующего, как жертва окончательно запутывается в сетях. Улыбка влюблённой монстра, которая наконец-то, через ложь и страдание, получила своего возлюбленного полностью зависимым, сломленным и привязанным к ней невидимыми нитями вымышленной трагедии и фальшивого утешения. Он был её. Теперь — окончательно и бесповоротно. И эта мысль была слаще любой крови, любого контроля, любой мести. Это было совершенство. Так они и уснули. Вернее, уснул Антон, вымотанный истерикой и горем, наконец провалившись в беспамятный, тяжёлый сон. Алиса же не спала. Она лежала, прислушиваясь к его дыханию, к редким всхлипам, которые ещё вырывались у него во сне. Она ни на секунду не ослабляла объятий. Её руки обвивали его, хвост был туго обёрнут вокруг его ноги, создавая невидимую, но прочную клетку из плоти и меха. Антон даже не думал отстраняться. В своём сне, в своей новой, выжженной реальности, он цеплялся за неё как за единственную твёрдую почву в рушащемся мире. Он прижимался к её прохладной коже, грелся в её тепле, утешался самим фактом её присутствия. Они были как два кусочка сломанного, изуродованного пазла, которые, наконец, сошлись, образуя картину не гармонии, но принадлежности. Две половины одной чудовищной судьбы. Да, Алиса была монстром. Но монстром с сердцем, в котором нашлось место лишь для одного. Её чудовищность была не слепой яростью, а сфокусированной, ледяной целеустремлённостью. Она пройдёт по трупам, разобьёт судьбы, сплетёт паутину из лжи, не моргнув глазом. Чужие жизни были для неё фоном, шумом, недостойным её внимания — скучными, обыденными, пресными. Её мир сузился до одного-единственного существа: её Зайчика. Её сломанного, отвергнутого, хрупкого Зайчика, который принял ее такой, какая она была. И это заставило ее изменится. Для него и только для него. Он не изменил ее силой, врачами, терапией или ложью. Нет. Он дал ей то, что ей не хватало, то чего у нее не было. Её мать боялась ее и не принимала, отец возвел вокруг себя стены иллюзии, отказываясь принимать ее, окружающие тоже ее не принимали, для них она была странной. Она поняла, что с ним она может быть собой, но с небольшими корректировками, которые никак не ограничивали ее «я». Она была монстром, который научился любить и чувствовать слишком поздно и слишком страшно, чтобы учиться делать это правильно. Её поступки были ужасны, мысли — жутки, желания — извращённы. Ей не было и не могло быть оправдания в глазах людей, богов или даже других духов. Но ей эти оправдания были не нужны. Она наконец нашла то, чего никогда не понимала: любовь. Не ту, что поют в песнях или пишут в сентиментальных романах. А свою — всепоглощающую, собственническую, ядовитую и безгранично сильную. И теперь, когда она обрела это чувство, она никогда его не отпустит. Не отдаст. Никому. Никогда. Она прижалась щекой к его макушке, ощущая под маской мягкость его новых ушей, и её последней мыслью перед сном было не раскаяние, не страх, а глубокая, тёмная уверенность. Пусть весь мир рухнет, пусть Лес потребует ещё жертв, пусть сам Хозяин нахмурится. Она будет держаться за эту свою, выстраданную, украденную и заново созданную любовь с силой, способной переломить судьбы. Потому что она — Алиса. Лиса. И это её добыча. Её сокровище. Её вечность. Её проклятие. Впервые она чувствует биение своего сердца. Впервые она чувствует покой…

Пахнет лед, смолою и тоской.

Мальчик с волосами, как снега.

Забивается в пустой сарай,

Стиснув до крови тонкие губы.

Его дразнили «прокаженный» и «кротом»,

Им двигала простая, злая стая…

Он не знал, что за смолистой хвоей

Пара глаз янтарных наблюдает.

Не душа — тёмничная пора,

Дух-лисица, что зовётся Местью.

Её шелк — из тысячи смертей,

Её смех — осколки хрусталей.

Много лет топила в похоти

Охотников, купцов и старшин,

Чтоб, налакомившись их мольбой,

Увести в сугробы смертей.

Но дитя с беззащитной душой,

Словно рана на белом теле зимы,

Тронул что-то в глубине её,

Где гниют обрывки совести.

Захотелось не терзать, а млеть,

Не рвать плоть, а лапой коснуться щеки.

Захотелось странной тишины

От его смиренного дыханья.

Она вышла к нему не в огне,

Не в обличье девы острой кости,

А тенью с пушистым хвостом,

Пропитанной запахом хвои и крови.

«Хочешь, стану зверем для других,

А для тебя шкурой в постели?

Всех, кто камнем тебя задел,

Я к рассвету в красный лёд превращу».

Он в её глазах увидел ад,

Где горели деревни и души.

Увидел обещанный покой,

Горький мёд её страшной ласки.

И кивнул, прижавшись к тёплому боку,

Позабыв про боль, про белую прядь…

А она, целуя висок, шептала:

«Мы будем вечно в аду играть».

Метель плачет в чёрных иглах елей.

Лишь двое в заиндевелой мгле.

Её похоть — это власть и месть.

Его рана — их общая цепь.

И пока смеётся вьюга зло,

Она плетёт из паутины и льна

Не любовь, а мрачный, вечный плен

Для мальчика, что стал её мольбой.

И ветер воет в ранах у тайги.

Она смеётся, точа клык о лунный камень.

Она нашла не жертву, не раба —

Своё последнее, жестокое свершенье.

Любить его. Любить так страшно и нежно,

Чтоб каждый вздох был вспоротою грудью.

И чтоб навек, в её кровавый плен,

Он приковал себя сам — своей жалостью к ней.