16 квартира?

Жизнь как зебра, вся в чёрно-белых полосах: у кого-то эти полосы остаются на теле, а у кого-то на столе. Но что уж поделать, если жизнь состоит только из одной тёмной, как смоль, полосы которую можно пытаться перекрыть чем хочешь? Разве у людей мало способов для этого? Конечно нет. Но что делать, если эта чёрная полоса настолько пропитала человека, что смысла пытаться перекрыть её нет в принципе? Может, стоит покончить с этим навсегда?

— Танидзаки, ты уверен, что это хорошая идея? — голубые глаза смотрели с опаской на брата, что сидел за столом, на котором простилалась белая полоса порошка. Чуя никогда в свои девять лет по своей воле не был бы в таких местах, в квартирах, где всё насквозь пропахло грязью и рвотой запах пробирал насквозь и впитывался. Нос более-менее привык, и рвотных позывов особо не было. Накахара был довольно смышлён для своих девяти.я С семи лет он был везде со старшим братом, ведь с родителями ситуация была, мягко говоря, отвратительна. В возрасте, когда Чуе было восемь, брат был в одиннадцатом классе и связался с компанией, которая научила его «жить весело», подсадив на сигареты и алкоголь и вещества. А что оставалось Чуе? Лишь наблюдать за тем, как брата спаивают, так как дома одному с родителями было небезопасно. Карие, затуманенные алкоголем, глаза поднялись на фигуру младшего брата, который с явным беспокойством пытался образумить того. — Не ссы, я лишь попробую, не подсяду же я от одного раза, и тем более это не такой уж и сильный наркотик, — подмигнув, старший отвернулся, что означало, что сделать уже ничего нельзя: он решил — значит, сделает. Компашка яро подбадривала Танидзаки, от чего тот, не думая, снюхивает дорожку со стола.

***

— Может ты, блять, меня слушать будешь, а не в мыслях своих плавать? — Тачихара махал перед лицом друга, пытаясь вывести того из воспоминаний, в пучину которых его погрузило снова. — Тачихара, отъебись, — откинув голову на стену, с тяжёлым вздохом глаза Чуи закрылись; мыслей было слишком много: от воспоминаний о кошмарах до того, что будет с ним дома, какое настроение у матери и дома ли отец. — Можем сходить погулять. — Да неужели ты решил, что можешь уделить мне частичку своего ценного времени а не шляться с какими-то долбаёбами? — сарказм так и сочился из слов друга, из-за чего Чуи начал морщиться. - Будешь на мозги капать, вообще никуда не пойдём. - Вернув голову в исходное положение и посмотрев на огромные школьные часы, которые висели на стене над выходом из учреждения, мысли начали снова лезть в голову, из-за чего та тяжела. Длинная стрелка удручающе скакала по циферблату, будто бы куда-то опаздывала. - В семь я подойду к твоему дому; опоздаешь — уйду. - Не дав другу всунуть и слова, Чуя пошёл к выходу, этим завершая диалог. Кинув взгляд на охранника, тучного мужчину, который под конец рабочего дня решил устроить сон час и спал на стуле, отвесив голову, выглядело слишком комично. Старый подъезд и 16-я квартира должны быть самой родной и любимой, но не в этом случае и не в этой жизни. Осторожно приоткрыв дверь, Чуя просунул голову, вслушиваясь в тишину прихожей. Уж было, облегчённо вздохнув, Чуя заступил за порог, как услышал лязг бутылок. - Скотина! - От этого голоса дрожь прошлась по всему телу, но, поняв, что слова были обращены не к Чуе, облегчённо вздохнув, он не успел сдвинуться с места и снова: - Ты не слышишь, блять, тебя зовут, неблагодарное уёбище!? Я его рощу, пою, кормлю, а он меня игнорирует. Ну ты посмотри на него, какого идиота воспитала, вот же потаскуха - значит ему, а вторая часть была обращением к матери. Зайдя на кухню, с которой его и звал отец, Чуя открыл рот, дабы спросить, что от него требуется, как тут же закрыл его. Мать лежала возле ног отца, лицо которой было окровавлено, волосы спутаны, будто бы их не расчёсывали последние года два, где-то были видны залысины, и клоки волос были в руке отца, возле лица матери валялось что-то белое. В голове Чуи вспыхнула мысль: «зубы». Зрелище было отвратительным. Подняв взгляд с матери, Чуя увидел лицо отца — лицо, которое он запомнит навсегда и которое будет преследовать его в кошмарах. -Ну неужели… глянь-ка, сынок, твой пришёл— улыбаясь, отец запустил руку в остатки волос матери и поднял её голову так, чтобы она смотрела прямо на Чую. Мать начала мычать что-то нечленораздельное; из её рта продолжала капать кровь, да что — изо рта всё, лицо в крови, глаза закрыты, будто бы слиплись и смещались со всем этим месивом на лице.-Смотри, какое чудовище воспитала, отец не слушается, а потом что? Как ты по койкам шляться пойдёшь? Ха! Ты только прикинь: мой сын и пидарас — вот потеха— отец залился громким смехом, отпустив мать, не прошло и минуты заливистого смеха, будто бы животное, что нашло новую добычу, вцепился взглядом в Чую. Отец поманил его рукой к себе-Ну, сынок, иди сюда, будто бы папа больно сделает, или иди не подойдёшь — сам будешь до конца жизни на руках ползать.-Хищная улыбка, а точнее оскал, который обнажил зубы отца, заставил Чую подойти что было зря.

У него нет другого выбора.