Белая бездна.

Первым пришло ожжение — дикое, режущее, будто слизистую носа протёрли наждачной бумагой, смоченной в спирте и перце. Чуя отшатнулся, схватившись за лицо, сдерживая рык боли. Глаза немедленно наполнились водой, и мир поплыл. Это было отвратительно. Это было похоже на наказание. — Дыши, просто дыши, — донёсся до него голос Химавари, звучавший как будто из-под воды. Потом холод — ледяная волна пробежала по венам, поднялась от кончиков пальцев к затылку, сковывая, парализуя. Ему стало физически холодно, зубы сами собой начали стучать. Он обхватил себя руками, но это не помогало. Потом холод сменился на жар — внезапный, внутренний пожар, разлившийся по животу, груди, лицу. Его кожа покрылась испариной, а сердце начало колотиться с такой бешеной силой, что он услышал его стук в висках, будто кто-то молотком бил изнутри по черепу. И тогда это пришло. Эйфория. Она накрыла его, как цунами, смывая всё на своём пути. Боль в спине растворилась, превратившись в лёгкое, приятное покалывание. Ужас, сидевший в груди колом, испарился. Чувство грязи на губах, запах крови в памяти, звук ударов — всё это отплыло куда-то на задворки сознания, став неважным, словно снятым с другого человека. Мир потерял резкие углы. Музыка превратилась в приятный, пульсирующий фон. Свет от лампы стал мягким, тёплым, обволакивающим. Его тело стало лёгким, невесомым, будто он мог просто уплыть с дивана и парить под потолком. Он услышал свой собственный смех — хриплый, неконтролируемый, вырывающийся из глубины. Он смеялся над тем, что несколько минут назад казалось бездной отчаяния. Какая глупость! Какая глупость страдать, когда существует вот это? Это был ключ. Ответ. Единственно верный и простой. Рядом Тачихара тоже смеялся, болтал что-то бессвязное, его лицо было раскрасневшимся и глупым. Он уже не был тем тревожным другом — он был просто телом, реагирующим на химию. Дазай наблюдал. Он не смеялся. Он подошёл и сел рядом с Чуей, положив руку ему на плечо. Прикосновение было холодным даже сквозь ткань. — Ну? — спросил он. Его голос звучал ясно, будто пробиваясь сквозь вату, которой было набито сознание Чуи. — Я же говорил. Тишина. Чуя кивнул, и движение головы показалось ему плавным, как в замедленной съёмке. — Тишина, — повторил он, и его собственный голос поразил его — он был спокойным, почти счастливым. — Это только начало, Накахара — сказал Дазай, и теперь в его голосе прозвучала та самая, опасная нота, которую Чуя подсознательно ждал. — Порошок — для дебютантов. Но чтобы по-настоящему убежать, нужно нечто большее. Нужно отплыть так далеко, чтобы берег твоей прежней жизни исчез из вида навсегда. Хизо уже возился со шприцами. Он набирал в один из них прозрачную жидкость из маленького пузырька, ловко стуча по цилиндру пальцем, чтобы собрать пузырьки. Игла блестела под светом. — Вот она, магистраль, — хрипло произнёс Хизо. — Прямо в рай. Без остановок. Чуя смотрел на шприц. Страха не было. Был только интерес, тупой и наркотический. И жажда — жажда, чтобы это чувство блаженной невесомости, этой тишины, никогда не заканчивалось. — Не надо, — слабо пробормотал где-то на краю сознания голос, похожий на голос Тачихары. Но было уже поздно. Химавари подошла к Тачихаре, обняла его за шею. — Не бойся, я с тобой. Вместе веселее. Это как полёт. А Дазай взял руку Чуи. Его пальцы были удивительно ловкими и холодными. Он протянул руку Хизе, и тот перевязал ей выше локтя тонким резиновым жгутом. Вены на бледной коже выступили, стали синими, чёткими линиями на карте. — Видишь? — прошептал Дазай, проводя подушечкой пальца по самой крупной вене. — Это и есть твой билет. Дорога из чёрной полосы. Хочешь уйти по ней? Чуя хотел. Более того, он ничего другого не хотел в этой жизни. Он кивнул. Игла вошла в кожу с лёгким, почти неощутимым проколом. Потом — короткое, тупое давление. Дазай медленно, с театральной бережностью, нажал на поршень. Эффект был не как от порошка. Он был мгновенным и всесокрушающим. Сначала — удар в грудь. Буквально. Чуя ахнул, почувствовав, как будто его сердце остановилось, а потом запустилось с такой чудовищной силой, что ему показалось, будто оно разорвёт грудную клетку. По всему телу прокатилась волна невыразимого, ошеломляющего блаженства, в тысячи раз сильнее предыдущего. Это было похоже на оргазм, на падение с огромной высоты, на вспышку сверхновой звезды прямо в мозгу. Весь мир взорвался в калейдоскопе невиданных цветов и звуков. Он закричал — но не от боли, а от переизбытка этого чувства, от его невыносимой, божественной интенсивности. Потом его вырвало. Спазмы согнули его пополам прямо на диване, но даже это было частью этого жуткого, прекрасного ритуала. Его тело било в конвульсиях, но разум парил где-то высоко-высоко, наблюдая за этим со стороны, абсолютно безучастно. Когда конвульсии стихли, он рухнул на спину, обмякший, с текущей изо рта слюной. Тишина, о которой говорил Дазай, наступила. Но это была не та тишина покоя. Это была тишина пустоты. Полного, абсолютного ничего. Не было мыслей. Не было чувств. Не было боли. Не было «я». Было только тёплое, тёмное, безбрежное море небытия, и он тонул в нём, не желая всплывать никогда. Сквозь нарастающий, ватный гул в ушах он услышал голоса, будто доносящиеся с другого берега океана. — ...принял, как родной... — это был голос Рюноске. — У него высокий потенциал... — голос Химавари. И потом голос Дазая, тихий, холодный, четкий, как удар ножа по льду: — Он наш. Прекрасный, чистый сосуд, наполненный такой восхитительной болью. Её так приятно будет заменять на наш продукт. Каждый день. Пока он не забудет, как дышать без него. Пока он не станет тем самым ничем, к чему всегда стремился. Чуя не понял смысла. Он уже был ничем. И это было прекрасно. Рядом хрипел и смеялся Тачихара, проходящий через тот же адский ритуал. Но Чуе уже было всё равно. Ему было всё равно на всё. Компания наркоманов, главарем которой был пустой, всевидящий Дазай, праздновала свою победу. Они поймали двух новых душ в свои сети, подсадили на иглу отчаяния. И для Чуи эта игла стала единственным якорем в море его чёрной, как смоль, жизни — якорем, который не держал, а тянул на дно. Но на дне, как оказалось, была та самая долгожданная тишина.

А глаза Дазая, пустые и всепонимающие, наблюдали за тем, как гаснет свет в голубых глазах мальчика, который когда-то пытался сопротивляться. В них не было злорадства. Было лишь холодное удовлетворение учёного, подтвердившего свою гипотезу. Жизнь — чёрная полоса. А белая — лишь химическая иллюзия, продаваемая за душу. И он только что приобрёл очередной экземпляр.