***

«И стенам, и решеткам Мольбы не заглушить. Вот чей-то голос кроткий Касается души. И сердце раскололось, И в нем возникла нить. Я знаю этот голос, Я буду говорить.» (рок-опера «Тампль») Боль терзала его тело, словно жесткий и голодный зверь терзает свою добычу. Каждый миллиметр тела буквально изнывал от адского мучения, но все слёзы давно иссякли в его ослабевшем организме, оставив лишь давно впитавшиеся солёные дорожки на ужасных впалых щеках. Голод, когда-то такой острый, теперь стал всего лишь ещё одним спутником старого пленника в этом аду. Его раны, покрытые мерзкой мутной коркой гноя, источали зловоние, а его руки, некогда сильные и уверенные, всегда умело державшие оружие, теперь представляли собой изуродованные обрубки. Но, конечно, физическая боль была ничто по сравнению с душевной мукой. Ведь он предал всех, кого только мог: себя, свой орден, своих братьев. В тот страшный миг на дыбе, когда хрустели кости и с неописуемой болью вылетали суставы, из горла вырвался хриплый шёпот признания, соглашения во всех приписанных тамплиерам грехах… И всё лишь бы прекратить эту агонию, лишь бы вырваться из жутких когтей боли… Так и сломался великий магистр ордена тамплиеров. В камере он плакал до полного изнеможения, плакал, пока сознание не покинуло его, и он не погрузился в темноту, дарящую крупицу умиротворения, так необходимого ему в этом кошмаре. Позже, перед кардиналами, специально отправленными Папой Климентом, он нашёл в себе силы и смог отречься от своих ложных показаний, данных под пыткой. Его измученное тело едва держалось на ногах, когда он дрожащими пальцами, больше похожими на когти мертвеца, с трудом приподнял остатки рубахи, обнажая ужаснейшие следы пыток. Кардиналы отшатнулись и потеряли дар речи, увидев эти следы истязаний, и их лица отразил ужас. Но сознание покинуло его прежде, чем он смог насладиться (если он ещё был бы способен на это) эдаким своим триумфом и восторжествовавшей справедливостью. И тьма вновь поглотила его, и снова умиротворение, то, чего он так жаждал... Его поволокли по земле, как какой-то мешок с костями, или как труп. И ведь он и вправду был таким живым трупом, тенью того, кто был великим магистром тамплиеров. А теперь… Теперь, некогда гордая осанка превратилась в мерзкую сгорбленную тень, неровно отросшие волосы и борода спутались, свалялись так, что ни за что не распутать, а когда-то пронзительные и яркие голубые глаза поблекли и ввалились от многочисленных страданий. Дни слились в бесконечную череду боли и отчаяния, в эдакую адскую вечность. Сырая серая камера стала его последним пристанищем, медленно убивая остаток его рассудка. Раны гноились, гнили и омерзительно пахли, а солнечный свет давно перестал существовать для него. Он предпринял жалкие попытки ускорить свой конец, отказываясь от и без того скудной пищи. Смерти не добился, но вскоре организм, измученный голодом и успевший привыкнуть к нему, начал сам отвергать те крохи еды, что он пытался съесть… Но вот настал тот роковой день. 18 марта. Кошмары разбудили его задолго до рассвета (конечно, он даже и не догадывался, что рассвета ещё не было, откуда ему было это знать, если он много лет не видел солнца?). И даже перед судом, в объятиях своего старого друга Шарне он не смог найти последнее утешение. На самом суде они оба пытались оправдать себя, но не добились милости, их приговорили к смерти, за впадение в ересь. Пламя костра лизало его тело, с жадностью пожирая его плоть, и крики боли перемежались с проклятиями. Но в глубине души, среди всей этой агонии, он ощущал на удивление странное облегчение. «Неужели наконец-то покой?» — пронеслось в угасающем сознании, когда пламя поглотило его целиком…