Глава 17

      Её вот-вот стошнит.              Вырвет собственными чувствами, словно прокажённую. Заражённую болезнью из совсем другой культуры, чуждой для её английской натуры. Что-то связанное с цветами, когда пресыщаешься кем-то настолько сильно, что исход только один — умереть от того, как быстро заполоняют внутренности лепестки.              Ей плохо, как никогда не было «до».              Психопаты Кэрроу так не поистрепали её, как это сделал Малфой. Подонок, накинувший на себя овечью шкуру. Грейнджер готова была взреветь в голос от глубокого разочарования, но боялась, если откроет рот, из неё хлынут жалкие вопли. Мерзкие рыдания невидимо подчеркнут, кто есть истинная жертва в их непродолжительной истории.              Слёзы и так без конца текли по щекам, пока она обессиленно мчала вперёд, толкая каждую чёртову дверь в Мэноре. Запущенное в своей отрешенности поместье податливо реагировало на каждый выпад ведьмы. С чуть заметным скрипом, а после — непроглядной темнотой комнат. Все они — до единой — были лишены жизни. Любого намёка, что Малфой решил сыграть мелко и спрятаться где-то поблизости.              Чушь.              Гермиона чувствовала, что его не было ни за одной из стен. Все они, как верные прислужники своего истинного хозяина, молчали. Изводили Грейнджер безмолвием, отсутствием видимых подсказок. Только изобиловали былым величием — сгнившим насквозь от ненадобности. Или только делали вид, что род Малфоев увядал, тогда как сам Драко в тишь возводил вымершее величие на пьедестал.              Но для чего?              Связь с маглами настораживала Гермиону и прежде, когда она была полностью уверена, что за всем стоит Брокльхерст. Теперь Лэндон представал совсем в ином свете — очередной пешкой в руках чистокровного.              Ей так и не удалось понять закономерность преступлений. Чёткую связь между украденными органами разных по своей сути людей. Для чего Зверь — Малфой — подготавливал ритуал, если у него было всё, чтобы продолжить тихую и спокойную жизнь после войны.              Ради мести?              При таком раскладе Гермиона не понимала, какую роль в этом плане выполняла она. Он мог бы убить её множество раз — не магическим способом, так собственными руками задушив. Столько шансов и всё впустую. Все возможности он променял ради того, чтобы заморочить ей голову и обмануть женское сердце.              Но это, стоило признаться, дало бо́льший эффект, чем свёрнутая шея. Било оглушительно. Так, что Грейнджер едва могла передвигаться, настолько ей было гадко и отвратительно находиться в собственном теле. Умереть было бы проще, чем так мучиться.              Ведьма она крупно облажалась. Впервые доверилась — и кому — проиграв по всем фронтам. Визенгамот купился на её доверчивые речи о том, что Малфой — гребаный герой, заслуживший прощения. Что они раскрыли это дело сообща, рука об руку. Конечно.              Искать самого себя всегда намного проще, чем гнаться за неизвестным. Простая аксиома.              Гермиона неустанно касалась грудной клетки, лелея желание толкнуться меж костей и раскурочить всё внутри, чтобы не болело. Не кровило. Не ныло, будто от неё отломили что-то очень жизненно-важное. Ей так хотелось вырвать из себя всё сосредоточение агонии и перестать чувствовать вовсе. Ни хорошее, ни плохое — особенно. Чтобы с неё схлынуло всё разом.              Грейнджер даже не могла нормально дышать. Остатки его запаха пропитали одежду, волосы и даже кожу. Ведьму обволакивал его аромат целиком, застревая в слизистой внушительным концентратом. Она носила на себе следы от его рук, губ и зубов, ощущая себя ничтожеством. Преданной. Использованной.              Гермиона хотела возненавидеть его, как прежде ненавидела Брокльхерста. Стаю Пожирателей. Реддла.              Хотела поэтапно вспомнить каждую подробность всех его преступлений, вспомнить посмертное выражения лиц всех его жертв. Вспомнить, как плакала Венди, упоминая мёртвых девочек.              Вспомнить. Вспомнить. Вспомнить.              Но все эти воспоминания будто бы не ложились на полотно той личности, которую Гермионе удалось познать за несколько месяцев. Малфой не вязался с образом палача, потрошившего невинных исключительно ради своей прихоти. Он выглядел подавленным, когда она рассказывала обо всех зверствах, которые… Малфой сам же и творил.              Она не могла свыкнуться с правдой. Чувствовала нутром, что не хватало лишних переменных, чтобы сложить воедино. Взглянуть на картину целиком, а главное — критично, как учил этому сам Драко. Через силу принимая всё уродство.              Стирая дорожки слёз, ведьма без конца повторяла одну и ту же фразу мысленно.              Почему ты оставил меня.              Гермиона сбилась со счёта, открывая гребаные двери. В её действиях не было структуры, никакого смысла. Её окружала одна лишь пустота. Малфой оставил после себя лишь призрачное присутствие, видимо, испугавшись сражаться с ней лицом к лицу. Без чёртовых прелюдий, так сильно им полюбившихся. Без заигрываний, вроде внезапного исчезновения. Дешёвый фокус, на который Грейнджер всё-таки купилась.              И часть её даже лелеяла его отсутствие. В ведьме боролись две сущности, брошенные, как кости, на чашу весов.              Аврор в ней рыскал по поместью, словно ищейка, чтобы уничтожить врага. Вышколенная преданность справедливости не давала спуску, взращивая в Гермионе жажду запустить в Малфоя красным лучом.              Но женское нутро, поверившее, что хоть кто-то смог проникнуться ею по-настоящему, не хотело, чтобы жизнь Драко так внезапно оборвалась. Эта её часть продолжала скулить, как гребаное подстреленное животное, поверившее в сказку о любви.              Нет. Между ними было что угодно, но только не любовь.              Что-то такое же сильное и весомое, но отрицательное. Что-то, что притягивает не меньше. Ненависть, которую Гермиона так жаждала почувствовать. Она связала их в прошлом, крепче самого Непреложного Обета. Ненависть так и продолжала держать волшебников за двойной поводок, не разрывая крепкое натяжение. Именно это чувство было самым правдивым.              — Мисс Гермиона?              Испуганный, натянутый, словно хрупкая леска, голосок коснулся женской спины. Она была уверена, что ей послышалось. Будто Мэнор, впитавший в себя женские страдания и насытившись ими сполна, играл на нервах ведьмы. К зрительным галлюцинациям — давнему расстройству Грейнджер — добавились ещё и слуховые.              Но стоило Гермионе обернуться, увидев, как домовик мнётся к ближайшей стене, держа подсвечник в дрожащих ручках, она поняла, что видимое ею правдиво.              Тинки стояла неподалеку, боязливо взирая на встревоженную ведьму. И глаза домовика в полумраке блестели знанием. И сожалением.              — Где он?! — рявкнула Грейнджер, словно возомнила себя хозяйкой поместья, которой было дозволено общаться с существом притязательным тоном.              — Тинки сожалеет, что мисс Гермиона узнала обо всём, — лепетала домовик, будто не расслышав главного вопроса. Волнующего ведьму до охрипших голосовых связок. — Тинки предупреждала хозяина…              — Мне плевать о твоих договорённостях с этим чудовищем! — продолжала кричать Гермиона, руша монументальную тишину.              Ложь легко поддавалась, не реагируя на внутренний диссонанс. Видеть Тинки в состоянии глубочайшего сожаления было не легко, ещё сложнее поверить, что эльфийка разделяет чувства Грейнджер.              — Куда он отправился?! — домовик ожидаемо молчала, прижимая огромные уши ко лбу. — Отвечай!              — Хозяин Драко не чудовище, — обиженно проговорила эльфийка, крепче стискивая кулачком ушко подсвечника. От дрожи огонь становился рассеянным, рассыпаясь мелкими очагами по длинному проходу. — Хозяин меньше всего хотел причинять волшебникам вред, — сквозняк передавал слова Тинки, рисуя мурашки на оголенной коже ведьмы. Платье совсем не сочеталось с атмосферой поместья.              Гермиона гротескно улыбнулась. Наивное мнение Тинки о Малфое вторглось подобно отравленному кинжалу, рубившему остатки разумного в Грейнджер. Это проклятое место, начинённое тьмой, сводило её с ума. Измучивало, вталкивая в крошечный рот существа насмешку.              Будто бы специально, чтобы чаша весов слегка пошатнулась.              — Хозяин никогда бы не совершил эти преступления по собственной воле, — Тинки будто бы не замечала, как медленно уничтожает Грейнджер. Как она пытается увернуться от каждой посылаемой в неё частичек правды, как от метких стрел. — В гибели волшебников нет его вины.              — Нет вины? — вторила ведьма, искажая лицо в злой гримасе. — Нет его вины?!              Голос сорвался на крике, а вспыхнувшая ярость прокатилась раскатом по конечностям. Гермиона пустила пальцы в пышные волосы, с силой оттянув корни на затылке.              — Как ты можешь его оправдывать, зная, кто он на самом деле?              Кривая, болезненная улыбка сменилась горьким отчаянием. Оливковая кожа на лице покраснела от сдерживаемых слёз. Гермиона изо всех сил старалась травить в себе неправильные и неподходящие эмоции, которые почти равняли её с предательницей всего, чего она так пыталась добиться. Справедливости. Мира. Безопасности.              А сейчас едва ли могла представить, как направляет палочку с заготовленной молнией в тело палача. И для этой неуверенности потребовалось лишь малейшее раскаяние. Не его даже. А невинной эльфийки, которая так надеялась обелить Малфоя в глазах его врага.              — Всё это время Малфой охотился на жертв, нацепив на себя шкуру благодетеля, — произнесла Гермиона сквозь стиснутые зубы. — Я видела собственными глазами, что оставлял после себя твой невиновный хозяин. Обезображенные трупы — не самое страшное, что находил аврорат, — ей с трудом удавалось сдерживать гнев, видя, как мокнут глаза Тинки с каждой новой подробностью. Она знала, о чём говорила ведьма. Конечно знала. — Он преступник и обязан понести наказание за все совершенные им убийства.              — Мисс Гермиона ошибается, — возразила Тинки упрямо, осмелившись приблизиться к ведьме. Она спешно перебирала ножками, готовая на всё, только бы убедить Грейнджер в её неправоте. Мерлин, какой абсурд. — Мисс Гермиона должна понять, что истина не всегда наглядна, — философски отметила домовик, изумив девушку.              — Тогда расскажи мне правду, — потребовала Грейнджер, взирая на Тинки с высоты своего роста. Домовик выглядела непоколебимой, выпятившей грудку. Она больше не прижимала уши, расправив их заостренные концы.              — Тинки не может раскрыть тайну, которая ей не принадлежит. Тинки поклялась жизнью, — Гермиона даже не удивилась. Эльфы всегда шли на поводу у господ, ведомо исполняя любое приказание. — Хозяин Драко может поведать обо всём сам.              — Твой хозяин сбежал, — огрызнулась ведьма, почти уверенная, что разговор заходит в тупик. — О его местонахождении ты тоже не знаешь?              — Хозяин оставил послание для мисс Гермионы.              Пламя ослабло, когда домовик аккуратно переложила подсвечник из одной ладошки в другую. Тинки раскрыла кулачок, протянув руку к Грейнджер. На бледных пальчиках лежал сложенный вдвое пергамент со знакомым витиеватым почерком.              — Почему он не рассказал обо всём в Мэноре? — ведьма неотрывно всматривалась в желтоватую бумагу, осторожничая. Она не спешила забирать послание, пропитанное целиком его энергетикой.              Эльфийка молча заозиралась по сторонам, будто их мог кто-то подслушать. Словно от её ответа зависело многое — в каком-то смысле так и было. Почти всё, наверное. Жизнь домовика, посвящённая обещанию служить вопреки.              И жизнь самой Гермионы, подвешенной на крюки судьбоносного выбора.              Выбор, который она совершать не хотела.              Выбор, к которому её вновь принуждали.              — Всё должно завершиться там, где началось.                            

***

      

      

      

      Гермиона проклинала всё вокруг, наступая длинным каблуком на очередную выбоину вблизи развалины, которая имела для Малфоя некое символическое значение. Аппарируя по указанному описанию местности, она была уверена, что наткнётся на подобие того поместья, где их поджидал Брокльхерст. Но, превозмогая дискомфорт в лодыжках, Грейнджер понимала, куда её завел клочок пергамента.              Именно здесь группа Бранвелла собрала для ведьмы недостающие улики, но не оставила никаких чётких вердиктов. Именно эту локацию Малфой предоставил ей из архивов Люциуса, делая вид, что не причастен к порочному кругу ужаса, творившемуся его собственными руками. Именно этот заброшенный участок земли не смогли найти во время судебных разбирательств.              А теперь руины поражали взор, напоминая Гермионе, кем она оставалась в глазах чудовища.              Наивная, глупая дура.              Поверить Малфою было несложно. Наверняка он и сам это понял, стоило ему просчитать, насколько Гермиона была потерянной из-за недостатка поддержки. Она сама выдала ему все карты, растасовала козыри так, чтобы все они оказались у Зверя. Проще простого запутать сломленную девушку, отчаявшуюся настолько, что решилась довериться врагу.              И в её случае мудрость о врагах, что становятся друзьями, сработала отрицательно. Потому что враг своей сути не меняет, под каким углом на него не взгляни.              Очередная ядовитая насмешка, брошенная судьбой прямо ей в лицо, обволакивала и препятствовала хладнокровным мыслям. Личное смешалось с долгом. С долгом, который так лелеяла и старательно защищала Гермиона. Её бравады о том, что она пойдёт на всё, только бы уничтожить и наказать виновного, стирались там, где вспыхивал образ полюбившейся оболочки.              Потому что суть Малфоя больше не пленила её — в этом пыталась себя убедить Грейнджер. Ей должно быть противно от одной только мысли о нём, как и полагается человеку честному, преданному морали.              Весь путь от отдаленной точки, куда её выбросил столп аппарации, до своеобразного порога, больше напоминавшего обвалившийся фундамент с парой-тройкой ступенек, Гермиона повторяла одно и тоже.              Она должна его ненавидеть.              Ненависть — единственное, что защитит её.              Не даст ведьме сломаться при виде знакомого надменного выражения лица.              Гермиона медлила, не спешила подниматься по трухлявой ступеньке. Осматривала территорию, поглощённую туманным, предрассветным облаком. Солнце не спешило выглядывать из-за горизонта, давая пару часов на раздумья. Пока зарево не окрасит алым оттенком всё вокруг, обнажая секреты волшебников всему миру.              И вновь всё упиралось в единицу, что держала Грейнджер на мушке. Время беспощадно выдвигало условия, с которыми Гермионе придётся считаться, если она искренне желала довести дело до конца.              Искренне. Конечно, искренне.              Не будь она достаточно честной, ведьма бы не пришла сюда по зову чудовища.              Но точно не храброй. Ведь вся смелость изошла с неё вместе с кровью, выпущенной в порыве страсти. Мелкие багровые капли, засохшие и не стёртые, все ещё украшали женские уста. Подтёками выражали, какой опустошённой Грейнджер являлась на самом деле. И даже яремная вена, таранившая тонкую кожу на шее, стихла.              Гермиона крепче обхватила волшебную палочку и медленно, слыша тонкий цокот по обвалившейся древесине, поднялась к обломкам, припорошенным пеплом. Гарь напитывала слизистую, заставляя морщиться, оставалась въедливым запахом на собранных в хвост волосах и потрепанной одежде. Тонкое платье на бретелях задиралось при ходьбе, обнажая чулки, и только потасканный кожаный плащ, который удалось перешить заново из двух курток, оберегал Грейнджер от низкой температуры.              Ведьма двинулась дальше, к неприметной перекошенной двери. Единственная уцелевшая часть здания. Возвышавшийся кусок бетона вёл в подвал, о котором ей и отчитался когда-то Бранвелл. Всё увиденное Грейнджер совпадало с колдографиями, вплоть до оставленных следов авроров.              Дернув ручку, болтавшуюся на двух гвоздях, Гермиона отворила с легкостью поддавшуюся скрипучую дверь и приготовилась спускаться ниже.              — Люмос.              Тихо прошептав заклинание, ведьма направила древко себе под ноги, последовав за тонким лучом. Она старалась следить за собственными шагами, слыша, как туфли со скрежетом перебирают расстояние вниз. На бетоне осела многолетняя пыль, куски грязи — или, возможно, человеческих останков, — но об этом Гермионе думать не хотелось. Несмотря на то, что она готовилась к тому, что увидит воочию, что зациклилось на снимках, какая-то часть внутри неё противилась правде. Тинки удалось посеять в ней сомнение, мелкое, едва ощутимое, но все же.              Когда-то Гермиона рвалась отправиться в разведку вместе с агентурной группой, а теперь её мутило от одного только запаха, который доносился с низов. Это было похоже на спуск к мутным водам айсберга, где на самом дне хранилось неизведанное. Пугающее. Лишённое всякого намёка на жизнь.              И мгла, затаившаяся в глубинах, никогда ещё не была настолько ослепительно яркой. В тонкой полосе света больше не было никакого смысла. Прошептав Нокс, свечение завихрилось и скользнуло обратно к выставленной наперёд волшебной палочке.              Малфой позаботился о том, чтобы встретить свою долгожданную гостью, как полагается. Слепя её привычным антуражем. Подавая ей зрелищ, чтобы заинтересовать, подкормить интуицию и прозорливость.              Небольшая комната напоминала ритуальное святилище. Стены были орошены кровью, исписаны от пола до ветхого потолка закручивающимися кругами, неровной, хаотичной спиралью. Точь-в-точь, как в дневнике Саманты — проглядывался почерк нездорового человека. Психически сломленного, отдавшего свою душу не для жертвы, а во служение злу.              На уцелевших каменных пилястрах, державшихся на небольших бетонных колоннах, были расставлены зажженные толстые свечи. Белый воск плавился и растекался поверх слоя грязи и копоти.              Во главе помещения Гермионе заметила стол, который отсутствовал в отчётах Бранвелла. В его рассказ здесь и вовсе не было ничего, кроме личных вещей жертв, оставленных в разрухе в качестве трофея. Приманки.              И будь Грейнджер умнее, она бы догадалась, что искать корень всех бед следовало именно здесь, а не в роскошном, пусть и бутафорном, поместье Брокльхерста.              Но Малфой оказался смекалистее и не подал достаточной пищи для размышления аврорам, ведь увидев Гермиона то, что она узрела сейчас, разгадала бы главную загадку намного-намного раньше.              На поверхности, укрытой чёрной скатертью, она увидела собранные Зверем частички жертв — расставленные в той же символике, что расползался по стенам. Спиралью.              Куски внутренностей — девять сердец, — которыми был заставлен стол. Горсть зубов, раскиданную вокруг органов. Клочки волос, оставленных рядом с органами. И маленькие пузырьки, заполненные кровью. Недостающие элементы, сворованные у мёртвых.              В помещении стояло характерный зловонных запах. Гниль вымещала из носовых пазух гарь, толкая внутрь сладковатую, тухлую вонь. Тёмная магия ощущалась материей — просилась к ладоням, как что-то живое. Вязкое, мерзкое, прилипшее к коже намертво. Идентично пах Амикус, когда наваливался на Грейнджер сверху — пустым сосудом, напичканным желчью.              И только сейчас, дыша глубже, чётче, чтобы взрастить в себе былое отторжение и презрение к Пожирательскому скоту, Гермиона осознавала, что от Малфоя исходил похожий аромат. Не черника вовсе — не ягодная приторность. От него веяло смертью. Он пах, как самый верный прислужник костлявой.              Как просто оказалось поверить…              — Ты себе не изменяешь, Грейнджер. Пунктуальна, как и всегда, — ироничный голос Малфоя не соответствовал открывшейся ведьме действительности. Он пытался подбить абсолютно всё под сарказм, но ужас, что он вытворял больным рассудком, было тяжело перечеркнуть привлекательной усмешкой. — Найти меня оказалось несложно, да?              Ведьма даже не заметила подтекста, прозвучавшего с угла комнаты. Он издевался над ней. Похлеще, чем в школе, когда бросал глупые комментарии относительно её происхождения. Слова о грязной крови меркли по сравнению с тем, чем напитывались карие радужки, смотря исключительно на разноразмерные сердца, выложенные, как товар на ярмарке.              — Тинки исполнила твою прихоть, — безэмоционально отозвалась Гермиона, переведя взгляд на волшебника. — И я хорошо запомнила оставленные тобой координаты.              Малфой вальяжно восседал на старом кресле. Занимаемая им поза кричала о восхвалении собственного величия. Он не пытался откреститься от нацепленного клейма палача. Напротив, делал всё, чтобы Гермиона наконец-то уверовала. Спина мужчины была выровнена донельзя, грудь выпячена, локти выставлены на подлокотниках, а ноги широко расставлены.              Малфой вёл себя так, будто они готовились обсуждать очередную сделку о продаже драгоценных артефактов, а не толковать о его безнадёжной участи. Он напрочь огрубел к смерти, перестав бояться свою верную спутницу.              — Сигарету? — в руках у мужчины материализовалась сигарета, и он поднёс ту ко рту, смотря на Гермиону исподлобья.              Влажные ладони Гермионы стеснились на рукоятке волшебной палочки, стоило ей услышать глумливый вопрос. Но Драко больше не улыбался, пока протягивал к ведьме пачку.              В ответ она даже не шевельнулась, демонстративно игнорируя показное предложение. Уж лучше задохнуться от гнили, чем вдыхать ягодный дым.              — Доволен собой?              Гермиона показательно отвернулась, разглядывая свисавшую с ржавых балок паутину. Старалась концентрироваться на чём угодно, кроме мерзавца и плодов его… творений.              — С чего бы мне быть довольным собой? — вторил Малфой чуть глухо, словно боялся нарушить покой заброшенного места.              Если бы у атмосферы вообще имелся характерный звук, та обязательно бы звучала хрипло и чуть изможденно. Резонируя с цинично-отчужденным выражением мужского лица.              — Заставил умнейшую ведьму поколения почувствовать себя идиоткой, — она терпеть не могла устоявшееся клише, что тянулось за ней со времен награждения Орденом Мерлина. Тогда Гермиона ещё читала Пророк и помнила, как слащаво её облизывал почерк Скитер. — Поздравляю, ты наконец-то добился своего и доказал, что мерзкая грязнокровка не стоит и кната. Доверчивая дура, не более.              Грейнджер не знала, почему раскрутила именно эту тему, начав словесное колесование с личной обиды. Он не просто предал её. Он убивал людей. И она должна была, вопреки неуемной боли в солнечном сплетении, думать только о преступлениях. О клятвах, отданных когда-то в Академии. Она клялась защищать нуждающихся, а не болтать об обидах.              Но в ней медленно что-то умирало. Гнило, как собранные в коллекцию сердца. Покрывалось струпьями, наслаиваясь на чудом уцелевшие останки. На что-то, что когда-то не теряло веру в хорошее. И, видимо, удел ведьмы терять, терять и терять. Постоянно. По чёртовому зачарованному кругу. Жить с проклятьем один на один.              — Всё — это — не принесло мне никакого удовольствия, — неприступно произнёс Малфой, и Гермиона, метнув в него разъярённый взгляд, заметила, как он сделал неопределённый жест рукой, тыча мизинцем в сторону ритуального стола. — А предательство тебя — тем более.              Не выдержав борьбы за стойкость, Гермиона пошла на измену самой себе. Занесла над головой волшебную палочку, в последний момент сменив заготовленное заклинание, и выстрелила в Пожирательское отродье Инкарцеро. Чтобы больше не видеть, с каким равнодушием он тычет в сердца.              — Лживый ублюдок! — взревела Грейнджер.              Но Малфой взметнул ладонью, на полпути растворив летевший в него луч. Её глаза испуганно расширились. Ни разу в жизни она не видела, чтобы невербальная магия была способна с такой точностью и быстротой отразить заклинание.              Ни разу, кроме…              — Не торопи события, Грейнджер, — он мрачно усмехнулся, не выпустив даже сигареты изо рта. Он даже, чёрт возьми, не концентрировался, чтобы в полной мере отразить атаку. Для него всё было не бо́льшим, чем просто забавой. — Прибереги гнев. Он тебе ещё понадобится, я обещаю.              — Зачем ты позвал меня? — позабыв о мерах предосторожности в виде расстояния, она пересекла его наполовину, оставшись в самом центре комнаты. До Малфоя оставалось ещё с десяток шагов и целая бездна неотвеченных вопросов. — Почему не убил меня в Мэноре, исчезнув с радаров, чтобы министерство до тебя не добралось?! — её глотка была настолько иссушена криком, что начинала саднить. Говорить было тяжело. Из-за перенасыщения эмоциями мысли не формировались во что-то конкретное, чёткое. Она цеплялась за них, как за спасительную соломинку, тогда как чувства говорили в ней красноречивее, но и риска в них было с лихвой. — Что ты задумал, Малфой?              — А ты не понимаешь?              Гермиона покачала головой, не желая ввязываться в его грёбаную викторину.              — Не разочаровывай меня, Грейнджер.              Драко склонил голову, и на мгновение ей почудилось, что мужчина любуется ею. Пытается запечатлеть напоследок понравившийся образ ведьмы, который он множил разрушающими оттенками последние месяцы. Чтобы было, как он любит. Красочно. Впечатляюще.              — Чистосердечное признание? — попыталась ведьма, переминаясь с ноги на ногу. Каблук неустойчиво впивался в раскиданные камни, скользя и мешая Гермионе стоять ровно.              — Разговор по душам, — легко произнёс Драко, впечатав и затушив недокуренную сигарету в обшарпанный подлокотник.              Он вёл себя так, будто ему скучно предаваться любимым привычкам, говорить с ней. Будто всё, к чему он стремился, в один миг потеряло вкус. Кроме внешности Гермионы, от которой он не отрывал серебристый взор.              — Полная хрень, — выплюнула Грейнджер. — На твоём счету несколько жертв, и ещё с десяток статей за особо тяжкие преступления, за которые тебя обязательно казнят. А ты хочешь, чтобы мы поговорили по душам?              Когда-то сама мысль о том, что Драко могут казнить, приводила Гермиону в ужас. Убийство Малфоя было чем-то противоестественным, античеловечным. Она неистово боролась за сохранение его жизни, а теперь почти клялась, что осталось ему недолго.              — Каждому преступнику даровано последнее желание. — Чушь. Такое практиковалось в магловской системе, и не с завидной частотой. Обычно ублюдков отправляли на электрический стул или бросали на пожизненное в тюрьмы строгого режима. — Ну же, Грейнджер, неужели не рискнёшь узнать, зачем я позвал тебя?              Драко манипулировал ею. Несмотря на сквозившую безразличную интонацию, расслабленную позу, совсем не менявшуюся с тех пор, как Гермиона вторглась в подвал, Малфой не отрицал своего желания внедрить ей какую-то особую суть.              Но разве существовала правда фундаментальнее той, что открылась Грейнджер всего час назад? Что ещё могло удивить её? Что-то пострашнее предательства и признания собственной вины? Вряд ли.              — Где гарантии, что ты не скормишь мне очередную ложь?              Это было единственное и главное условие, из-за которого она могла пойти на компромисс. Жуткое слово теперь обрисовывалось в голове необратимыми последствиями. Когда-то она пошла у него на поводу, смягчившись к Драко. И вот куда привела её сердобольность. В чёртовы руины.              Привстав, Малфой достал из заднего кармана флакон. Гермиона продолжала удерживать древко перед собой, на случай, если Драко резко оборвёт собственную исповедь и решит поквитаться с ней. Но в его руках все ещё не было никакого оружия, кроме стеклянной колбочки с прозрачным содержимым.              Гермиона узнала зелье сразу в виду аврорского опыта.              Откупорив деревянную пробку, он сцедил немного жидкости, проглотив её. Выпирающий кадык дёрнулся, подтвердив, что Малфой сыграл по-честному. Закрыв флакон, он подбросил его в сторону Гермионы, и та ловко его поймала.              — Бездарный трюк, — но Грейнджер всё равно вскрыла флакон, принюхавшись. Действительно, ни цвета, ни запаха, ни вкуса. Характерный набор для Сыворотки правды, которая тем и удобна, что её было легко подмешать во что угодно и никто бы не догадался. — Почему я должна поверить, что в пузырьке не вода?              — Выпей и узнаешь, — нахально произнёс Малфой, сев обратно в кресло. Лицо его с каждой выжидаемой секундой каменело, а желваки прорезали скулы, заходясь от истощения выдержки.              — Ни за что, — упрямо заявила Грейнджер, отодвигая от носа флакон.              — Я не собираюсь тебя отравлять, — тяжело вздохнув, проговорил Драко, нахмурив брови. — Ты прекрасно знаешь, что я сделал бы, если бы задумал убить тебя, — он наклонил голову чуть вбок, вновь обращая внимание Гермионы к алтарю.              Он вёл себя до странного хладнокровно, и, наверное, это должно было стать главным подтверждением его нездорового рассудка. Но почему-то Гермионе казалось, что желанием смерти нужно именно гореть, а не быть залатанным во ледяную корку.              Ведьма глядела вскользь разложенных сердец, цепляясь за образ на периферии. Пламенный столп напоминал ей канат, по которому можно было добраться наружу, к внешнему миру — навстречу рассветным лучам. Подальше от царящего смрада внутри склепа. Бетонные стены напоминали могильную плиту, давившую со всех сторон. Имитируя тяжесть выбора.              И свой Гермиона сделала заведомо. Наперекор обману, сорвавшемуся с уст короткой, ничего не значившей фразой. Ведь риск должен быть оправдан. Он должен биться в висках, взгревать кровь, толкать на необдуманное. Как шагать по тонкому льду или глотать с острия ножа — бок о бок со смертью, которая гостевала внутри подвала немым зрителем.              Вырвав крышку, Грейнджер влила в рот немного жидкости и быстро проглотила. Ей бы хватило и трёх капель, но Гермионе хотелось, чтоб наверняка. Чтобы точно сработало. Раздробило защитный панцирь, изливая всю правду, подобно воде. Ни вкуса, ни запаха, ни цвета.              Ведьма осторожно вытерла губы, прислушиваясь к ощущениям. Она не задыхалась, разве что от бурлившего в ней адреналина. Не чувствовала боли — только душевную, сроднившуюся с девушкой. Не чувствовала спазмов, головокружения и других сопутствующих реакций.              Это означало только одно — Малфой не обманул её.              Выждав ещё с минуту, Драко задал проверочный вопрос:              — Ты намерена убить меня?              Да.              — Нет, — машинально вырвалось у Гермионы, резонируя с заготовленным, безопасным ответом.              Она осеклась, резко прикоснувшись к губам, и боязливо отняла от тонкой кожицы пальцы, словно на них поблескивали не остатки Сыворотки, а кровь. Ведь правда никогда не давалась Гермионе так легко, исключительно через многострадальный путь, полный кровожадности и жестокости.              Их разум был выполощен в обличающей субстанции, и Грейнджер, проникаясь этим фактом, старалась направить любопытство в нужное русло. Думать о важном, спрашивать, опираясь на объективное, а не личное. Несмотря на раздирающий клокот под кожей, ей было важно познать суть зла, что поселилась в Малфое. Только это.              Заметив лёгкое свечение подле себя, Гермиона изумилась. Напротив Драко материализовался стул, сотворенный невербальной магией и ленивым вздохом мужчины. И снова никаких усилий, чтобы поразить Грейнджер волшебством.              Ей как будто снова было одиннадцать, и она впервые видела, как буквально из воздуха перед ней сотворился предмет.              — Твоё задержание по делу о мошенничестве, — осторожно начала Грейнджер, добавляя голосу бесстрастности, как делала всегда при допросах, — часть твоего плана? — Малфой кивнул, не избегая зрительного контакта. — В чём суть?              Было несложно догадаться, что Драко сдался министерству сам. По какой-то необъяснимой причине. Зачем ему, преследовавшему особую цель, подставлять самого себя, чтобы в итоге оказаться загнанным в угол аврором?              Гермиона не понимала главного. И интерес разрастался в ней привычным раздражением. Она терпеть не могла не поддающиеся её уму загадки.              — Суть проста, — безмятежно ответил Малфой, укладывая ладони на коленях. — Быть пойманным и прервать цепочку убийств.              Он отвечал уклончиво, размыто. Грейнджер все ещё не понимала его. Слова Малфоя противоречили его действиям. Она воочию лицезрела, как он жаждал убивать. С каким размахом творил бесчинства, и кошмар, который он посеял в волшебниках, не вязался с нежеланием убивать.              — Но потом появилась ты, — продолжил Драко, сминая ткань брюк длинными, окольцованными пальцами. — И я подумал, что твоё предложение куда интереснее, чем сдаться министерским крысам. Решил, почему бы не подыграть твоему рвению поймать меня, — всё также спокойно проговаривал Малфой, держа взор ровно, заглядывая в глубины ведьминой души. Гермионе становилось не по себе от чистоты в интонации, не замаскированной привычной бравадой. — К тому же, я был уверен, что мне вряд ли позволят продержаться в камерах временного содержания хотя бы до первого слушания, — Грейнджер нахмурилась, зацепившись за странную формулировку. Малфой говорил так, будто существовал кто-кто главнее него в извращенном сценарии. Словно кто-то прочно укоренился в его сознании, орудуя мужчиной, как марионеткой. — Ты ведь сама знаешь, насколько бездарна система правосудия в волшебном мире.              — И кто не позволил бы тебе дождаться слушания в Визенгамоте? — уточнила Гермиона, медленно присаживаясь на стул. — Брокльхерст? — предположила она.              Ей было проще сымитировать допрос, сидя напротив виновного. Проще не думать о том, в каком жутком месте развязывался клубок из тайн.              И, судя по тому, как Малфой удовлетворенно кивнул на её действие, он предугадал очередной её вопрос. Наверняка прочёл всё, что бежало быстрой строкой в черепной коробке. А значит, ей стоило быть избирательнее в собственных рассуждениях.              — Этот кретин и шагу бы не ступил без моих указаний, — высокомерно заявил Малфой, вздергивая подбородок. Его апатичность медленно кромсалась высокопарным тоном. В глазницах загоралось пламя истины, что приоткрывалась с каждым развязанным узлом. — Чтобы управлять мной нужна сила, Грейнджер. Давно позабытая, хорошо замаскированная. Могущество, о котором до сих пор вспоминают с содроганием, — его лицо исказила гримаса отвращения, но через мгновение морщины разгладились, будто нечто, сидевшее глубоко внутри, дало отпор. Заставило прикусить язык и повиноваться. — Потому что забыть это тёмное величие невозможно. Он не позволит.              На долгую, практически бесконечную минуту, подвал погрузился в кромешную тьму. Гермиона знала это наверняка. Она считала. Словно по мановению упомянутой силы, все свечи разом погасли, а из распахнутой двери пронесся свистящий сквозняк. Стихийное веяние ударило по телу отчётливой волной, заставив Грейнджер вздрогнуть.              Не раздумывая, она выставила палочку наизготове, но едва ли в этом был резон, учитывая, что ведьма с трудом могла разглядеть собственное предплечье. Ей бы помог только Люмос, но правда в том, что тьма сжирала даже зачатки освещающего заклинания.              Гермиона чувствовала, как неподдельный испуг царапает кости. Исполинский, ни с чем не сравнимый. Он походил на чуму, что молниеносно уничтожала всё, что Грейнджер удалось в себе взрастить. Воистину позабытый, сметенный годами жизнью под избитыми лозунгами о псевдобезопасности.              Ей потребовалось чёртово мгновение, чтобы вновь ощутить себя в теле подростка, впервые услышавшего о восставшем мертвеце, пришедшем по душу её лучшего друга.              Потому что всю жизнь Гермиона боялась не неизвестного. Вполне конкретного образа — венца всех несчастий, что случились с Грейнджер даже после его очередной кончины.              Словно завороженная, она глядела в единую точку перед собой, ожидая, когда затянувшееся приветствие с прошлым окончится. Когда страх рассеется, подобно пару, что выплывал изо рта мутным облаком.              И, словно учуяв её желание, пламя вновь спустилось к фитилям, озарив помещение приглушенным светом.              Но ужас никуда не исчез — впитался в нутро, кормясь шаткими попытками ведьмы игнорировать присутствие прошлого.              — Ты говоришь о Реддле, — упоминание ублюдка сработало триггером.              К ней возвращалась головная боль — перманентная, часто посещавшая девушку в моменты, когда Драко был рядом. Как и тошнота, мешающая говорить. Сердце бешено стучало, наращивая нездоровый ритм. Её организм редко сбоил раньше, ни один — даже самый отъявленный — преступник не вызывал в ней таких ощущений. Гермиона всегда отличалась собранностью.              Но только не сейчас, когда взгляд уткнулся в Малфоя. Его глаза выглядели иначе. Из серебристых радужек исчез весь пигмент, они стали почти чёрными. А зрачки, прежде расширенные и глубокие, вытянулись в две кроваво-пламенные полосы, точно змеиные. Нечеловеческие.              Боже.              Гермиону стошнило на и без того замаранный пол. Она изливалась прозрачной жидкостью и кусками блюд, поданных Невиллом за ужином. По её лбу растекался холодный пот, а спазмы чувствовались так, будто в голову вкручивались раскаленные болты. Задыхаясь, она пыталась прийти в себя, но с каждым разом её рвало ещё сильнее, пока желудок не опустел.              Малфой наблюдал за ней без проблеска жалости и даже малейшего сочувствия. Скупо оглядывал её сложившееся пополам тело, и после, когда Гермиона жалобно проскулила, взмахнул рукой, и субстанция у ног ведьмы исчезла.              Она загнанно заозиралась по сторонам, более не желая встречаться с мужчиной взглядом. С чужаком, поселившимся в образе того, кого её сердце так старательно пыталось оправдать. Ей стало бы проще, если бы её орган пополнил коллекцию на алтаре. Возможно, ей было бы не так тяжело принять обезоруживающий факт, что Драко, к которому она так привыкла, никогда и не существовал вовсе.              Всё лишь промыслы больного разума, а она — вспомогательный элемент.              — Это невозможно, — хрипела она, выпрямляясь. Гермиона старалась контролировать собственное тело, трясшееся от озноба или обрушившейся правды. Всё действовало до пугающего одинаково. — Гарри убил его. Все это видели, — упрямо твердила ведьма, закусывая губы ровно в тех местах, где остались мелкие ранки. Ей было необходимо перебить желчь, что пропитала рот, вкусом железа. — Реддл не мог вернуться.              — Поттер — наивный уебок, которому не хватило мозгов убедиться в окончательном падении режима Лорда, — взревел Малфой, вскочив с кресла. Обессиленная ведьма лишь плотнее вжалась в спинку стула, даже не сумев коснуться палочки, что упала ей на колени. — Наверное, был слишком занят раздачей ебаных автографов, — издевательски произнёс Драко, подойдя ближе.              Уворачиваясь от внушительной интонации, ведьма не заметила, как мужчина остановился вплотную к ней. Схватив её за подбородок, он притянул женское лицо к своему, заставляя смотреть, поедать глазами, насколько Малфой был разъярён её нежеланием верить.              Гермиона могла поклясться, что облик мужчины рябил. Молниеносно менялся, как ненадежно закрепленная маска, тасуя змеиное и человечье нутро меж собой.              — И в глубине души ты знаешь, что воскрешение Реддла — это только вопрос времени, — он не позволял ей двигать головой, прочно фиксируя положение шеи. Чтобы она даже думать не смела воспротивиться правде, что собиралась горькой слюной на языке. — Ты ведь единственная, кто верила, что Пожиратели не исчезли. Что тьма притаилась где-то поблизости. Повсюду. Проникла, как херов паразит, и одним блядским Экспеллиармусом её не изгнать, — Гермионе казалось происходящее сном. Жутким промыслом неизлеченного рассудка в глубокой ночи.              Вот же — всё, о чём она так грезила. Происходило прямо перед ней. Метило кожу неровными полосами от драгоценных металлов, чтоб наверняка хватило доказательств, что всё взаправду.              — Ты приказал Кэрроу напасть на меня?              Ведьма так сильно боялась услышать, что сокровенное, о котором она поведала совсем недавно, уже было известно Малфою. Что его план по использованию её в жутких целях найдёт своё начало задолго до их встречи в Министерстве.              — Это не входило в планы Лорда.              — Откуда ты узнал, что произошло в Австралии? — Гермиона не унималась, вспоминая вечер исповеди в поместье Брокльхерста.              — Долохов разболтал. Но это не значит, что я был причастен к слухам, — из женских глазниц брызнула влага, скатившись каплями на мужские пальцы. Но Драко не отпрял — вмазал слёзы в ведьмины щеки, оставаясь верным собственной отчуждённости. Как палач, точно выверявший угол гильотины, что падёт на шею.— И я бы побрезговал связываться с этими тварями. Ебаные падальщики никогда не заслуживали должного уважения, — броско отозвался Малфой, отпрянув от лица Гермионы и слизав с подушечек солёные капли.              — Но ты не побрезговал охотиться на магловских девочек, — задыхаясь, цедила Гермиона, хватаясь за горло. — Зачем?              Было нечем дышать из-за концентрации тёмной магии, уровень которой повышался с каждой проведенной в подвале минутой. Как забродившее вино, вызывающее отравление. Эффект неотличим.              — По приказу Тёмного Лорда, — коротко ответил Драко, разведя руки в стороны. — Я не больше, чем просто сосуд, Грейнджер, — Малфой слышался чуждо. Будто и вправду ему под глотку вшили рупор, и теперь его удел передавать информацию своего повелителя. Точно как марионетка. — Исполнитель чужой прихоти, чтобы он снова переиграл смерть.              Во рту начинало горчить, а внутренности скручивало узлом от медленного осознания. Гермионе не составило труда приложить друг к другу неизвестные в этом сложном уравнении, и взглянуть на них под иным углом. Расшифровать каждый брошенный подтекст самостоятельно, улавливая, как душа волнуется сильнее. Как рвотный рефлекс щекочет нёбо, заставляя губы неметь. Она еле сдерживалась, вонзая ногти под сетку чулок, чтобы её не стошнило прямо на дорогостоящие мужские ботинки.              — У Волдеморта не осталось крестражей, — она продолжала упираться, игнорируя здравый смысл в голове. Тот, что твердил, что разум Малфоя был подконтролен Сыворотке, и ей придётся поверить ему, вопреки надежде, что волшебник, устроивший геноцид, навечно сгнил в неизвестности. — Орден уничтожил их все до последнего.              — Значит, твой Орден проебался, Грейнджер, — Малфой злостно взглянул на Грейнджер, упершись кулаком в стол. — Я и есть последний крестраж, — ведьма боялась пошевелиться, держа шею ровно в том же положении, в котором её зафиксировал Драко. Ей не хотелось провоцировать его на очередное грубое прикосновение, что посеет в ней ещё бо́льшую неуверенность. — Точнее, его усовершенствованная версия.              — Но как такое возможно? — прошептала Гермиона, едва размыкая губы.              — Подарок от отца на шестнадцатилетние, — Драко сильнее вжал кулак в стол, позволяя отсырелым древесным кускам вонзиться под кожу. — Перспектива выслужиться перед поехавшим мудаком оказалась куда сильнее, чем желание спасти собственного сына.              Он не позволял себе выглядеть слабым или жалким в глазах ведьмы. Говорил с той же пугающей стойкостью, будто вопиющая жестокость Люциуса больше его не волновала. Словно он смирился с тем, что на его долю выпала участь стать проданным товаром. Ценным сосудом.              — Моё будущее предрешилось задолго до битвы за Хогвартс, — Малфой глубже погружался в собственные воспоминания, не отрываясь от ведьминого профиля. — На летних каникулах, вместо поездки на виллу к Забини, я провел месяц в Аду. В грёбаном, нескончаемом кошмаре, — Гермиона слушала его исповедь молча, прикасаясь дрожащей ладонью к грудной клетке. Она ощущала, как визжит её сердце — вровень мужскому тембру, почти перекрикивая его рассказ.— Для Лорда я оказался ценным куском мяса, в которое можно было внедрить кусок его прогнившей души.              Он прервался на фразе, сцепив зубы и пошатнувшись. Удержав равновесие, он оперся корпусом о ребро стола. Его одолел приступ кашля, и вместо прозрачной слюны изо рта стекла тонкая кровавая струйка. Реддл наказывал его за неповиновение и слишком дурную речь.              Мерлин.              — Ритуал, которому я подвергся, не был похож ни на что, с чем я когда-либо сталкивался, — хрипел Драко, растирая сгустки по подбородку. С острыми клыками, впивавшимися в нижнюю губу, он напоминал хищника. Только оказалось, что Малфой все эти годы скитался жертвой, ища спасения. Хотя бы у одной живой души, кто бы не бросила его. Выслушала. Приняла со всеми грехами. — Реддл и его прислужники, парочка румынских магов, сломали законы магии, сделав её парадоксально-извращённой. Аномальной. По сравнению с ней разработки Долохова кажутся теперь бытовой пустышкой, — надрывно усмехнулся Малфой, с трудом выстаивая на своих двоих. — Я каждый ебаный день молился, чтобы сдохнуть. Чтобы все эти мучения наконец-то прекратились. Но чистокровный ген Малфоев оказался сильнее. Какая гордость для Люциуса.              Незаметно убрав палочку в карман плаща, Гермиона, превозмогая головокружение, метнулась к Драко. Ей не хотелось, чтобы он подумал, будто она его жалела. Не хотелось подыгрывать его слабости. Она хотела помочь ему не свалиться грузом на запыленный пол. Всего-то.              Грейнджер аккуратно подняла его руку, уложив ту на свои плечи. Малфой не препятствовал ведьминой помощи, действуя на ощупь, сообща. Медленно передвигался с ней нога в ногу. Опирался на её тело своим, продолжая сплевывать бурую кровь, пока они медленно подбирались к креслу. Придерживая Малфоя за шиворот рубашки, Грейнджер убедилась, что под мужчиной есть опора.              От него разило раскопанной могилой и разложением. И даже ягодный дым не перебивал присутствие субличности, что отражалась в деформированных радужках. Око Реддла гневно взирало на Грейнджер, сужая зрачки до мелких щелей. Почти неразборчивого вкрапления.              Она неуверенно отвела взгляд, не переставая думать о том, бодрствовала ли часть, оторванная от Лорда, всегда. И знал ли он — уцелевший кусок его души — о том, какие чувства испытывала Гермиона к Малфою. И был ли сам Драко честен в моменты их близости.              Она молилась Годрику, чтобы интимная часть их взаимоотношений никогда не принадлежала свихнувшемуся ублюдку.              — Пока ваша дружная стайка наперебой визжала о светлом и безопасном мире, я, блядь, знал, что ни одно из ваших обещаний не исполнится, — Гермиона отшатнулась от Малфоя, уловив очередной всплеск злости и ненависти ко всеобщему ликованию. Они все и вправду верили, что всё возможно изменить. Но Грейнджер оказалась первой — кроме самого Драко, — кто заподозрила неладное. И оказаться правой было абсолютно неприятно. — Я потратил годы, пытаясь убежать от предреченной участи. Но от себя не спрячешься, ведь мы с Реддлом оказались неотделимы друг от друга, — мрачно рассмеялся Малфой, роняя голову набок. Он больше не стирал кровавые подтеки, позволяя им стекать по подбородку. — Ни в одном фолианте не нашлось ни одного блядского ответа. Даже приблизительно похожего.              Слушая Малфоя, Гермиона пыталась вообразить, сколько было вложено попыток и сил изменить то, чего в принципе не должно было случиться. Реддл умело заигрывал с законами мироздания, отрицая существующие догмы.              Неудивительно, что Драко не смог ничего найти.              Потому что Лорд оказался единственным, кто не оробел разорвать каноны и внедрить в волшебную систему — её тёмную часть — собственную.              — Я надеялся, что ритуал Реддла не сработал. Но с приближением годовщины его смерти, — пальцами Малфой изобразил кавычки, — я стал чувствовать, как грань между нами стирается.              Перед ней пронёсся фрагмент одного из дней, когда лёгкое подозрение кольнуло под рёбра. Что-то вроде внутреннего чутья, когда ты просто не можешь откреститься от неладного.              И если бы Драко не курил так часто, Гермиона, может быть, давным-давно уловила, как от него несёт мертвечиной.              Но слащавая вуаль маскировала посторонний запах, оставляя к наблюдению только подавленный вид Драко.              Сперва ей казалось, что всему виной спиртное, но после выставленного ею ультиматума, Малфой перестал опустошать запасы Мэнора. Однако его состояние всё равно оставляло желать лучшего. Периодично. Наверное, когда у него совсем не оставалось сил, чтобы правдоподобнее отыгрывать роль стороннего наблюдателя.              И только сейчас, когда Гермиона следила за тем, как ворот рубашки пропитывается истощением, она понимала, что это был клич о помощи. Специальные шероховатости в безупречном плане Лорда. Малфой расставлял ловушки не для неё — для себя.              — Это похоже на беспрерывный гул в голове. И только изредка тварь затихает, когда я исполняю очередной приказ, принося в его честь жертву, — Малфой запустил руку в короткие волосы, с силой оттягивая их. Гермионе оставалось только догадываться, подслушивал ли их Лорд в данный момент. Драко прятал взор под опущенными ресницами, теша наивность ведьмы. — Часть его души, заточенная внутри, медленно разрушает меня. Превращает мою жизнь в гребаный Ад, подменивая реальность жуткими, правдоподобными снами. И я думаю, что однажды просто перестану различать действительность.              В рассказе Драко чувствовалось присутствие Реддла. Последствия разделенного на множество осколков естества, что вселяется в живое существо, как паразит. Опухоль, что разрушает нутро волшебника, вымывая из него все привычные черты. Делая из него пустышку, которую можно с лёгкостью заполнить чернью.              С тем же столкнулся и Гарри, когда Волдеморт воскрес. Он стал подконтрольным желаниям Лорда, и их связь также проявлялась в мире грёз.              — Ты не хочешь служить ему, — констатировала Гермиона дрожащим голосом.              Она ощущала, как тремор в ладонях подстрекает её коснуться Малфоя, что застыл в безысходной позе. Провести пальцами по острым скулам, скрыть остаточной нежностью ходившие желваки. Провести рукой по влажным от сырости волосам, старательно уберегая его настрадавшуюся душу от бесконечного скитания по лимбу, в который его отправила жажда власти Люциуса.              — Никогда не хотел. Во всех убийствах, что я совершил, никогда не было моего желания. Никогда, — Драко взглянул на Грейнджер исподлобья, вымотано опустив руку, и та рухнула ему на бедро. — Всё, чего я хотел, — положить конец этому кошмару. Я пытался убить себя, когда понял, что ни один из способов победить Реддла не работает. Но ублюдок предусмотрел и это. — Все заученные мантры о ненависти к Драко стёрлись его монологом, не оставив от них ни следа. Гермиона поощряла жалобный вой собственного сердца, более не чувствуя вкрапления Непростительного на языке. — Тёмная магия превратила моё тело в щит. Ни одно заклинание не может его пробить. Даже блядский нож, которым я пытался перерезать себе глотку, оставлял мелкую царапину.              Ей было достаточно чистосердечного признания, в котором фактически не было вины Малфоя. Она видела, как он искренне раскаивается, пусть и пытается держаться ровно. Но собственное тело противилось многолетней выдержке, сдаваясь окончательно. Рушась прямо на глазах у Грейнджер, оставляя бледное подобие человека. Неброскую тень, за которой прятался истинный палач.              — Но мне повезло встретить тебя, — безумно улыбнулся Драко. Криво и неестественно широко, резонируя с бесовщиной, что навечно впечаталась в роговицу. — Ведь ты непохожа на министерских уебков. Принципиальная и честная, — своеобразный комплимент слышался насмешкой, но она знала, что это происки одержимого мертвеца, чтобы подорвать терпеливость Гермионы. Сыграть на её нервах, обличая отвращение к её маглорожденной сути.— Ты бы ни за что не пошла на сделку с Дьяволом.              Очередной гнусный намёк отрезал внушительный слайс от взволнованного сердца. Метавшаяся в сумасброде чувств и эмоций, противоречащих друг другу, Грейнджер не знала, как реагировать теперь. Всего пару минут назад она была готова приручить одичавшее существо напротив, утешить его страдания. А теперь, когда он плескался ядом, хотелось отвесить Малфою затрещину, чтобы он перестал устраивать пляску на костях, кичась толстокожестью.              Теперь Гермиона знала, что буквально спасла его. Спасала до сих пор. От гнева его хозяина, выслушивая тираду о сложной судьбе, и до сих пор не направляя в его череп зелёный луч.              — Почему ты не рассказал обо всём? — спросила Грейнджер, сделав глубокий вдох. Отсчитывая про себя до десяти, чтобы не вспыхнуть, подобно одной из десяток свечей, расставленных по склепу. — К чему было разыгрывать весь этот спектакль, если ты так противился служению Волдеморту?              — Когда дело касается моего предназначения, я не могу себя контролировать. Реддл ни за что бы не позволил мне поведать о чём-либо, особенно тебе. Скорее, заставил бы захлебнуться в собственной крови, — он приподнял предплечье, демонстрируя засохшие пятна, размазанные по внутренней стороне ладони. — Поверь, он был достаточно убедителен, наказывая за наше сотрудничество, сводя меня с ума каждую ночь, — Гермиона вспомнила, как Драко проболтался, сказав, что её присутствие заменяет кошмары. Видимо, это и был тот самый момент, когда он смог пересилить субличность. — И чтобы подвести тебя к разгадке, мне приходилось прикидываться немощным придурком, заточенным в Мэноре. Но именно я находил недостающие детали в расследовании, сея в тебе уверенность, что именно Пожиратели причастны к убийствам.              Грейнджер ошеломленно слушала Малфоя, поражаясь тому, как мастерски он пускал пыль в глаза несколько месяцев каждому аврору, ответственному за его домашний арест.              И, к разочарованию ведьмы, чутьё опять не подвело её.              Малфой оказался не восприимчив к зельям, подавляющим его магию. В них не было никакого смысла. Ритуал, что усовершенствовал его чистокровный ген, выработал в нём резистентность. Волшебник оказался невосприимчив к вареву, который не мог захватить обширность раздвоившихся клеток. У стандартных веществ не хватило рецептурного ресурса, чтобы заполнить их все. Драко глотал выдаваемые зелья, как воду. На забаву зверью, сидевшему в нём.              Грейнджер призадумалась, утопая в спасительной паузе, вырывая из памяти моменты, когда Малфой казался ей особенно задумчивым. И теперь такое состояние закрытости объяснялось окклюменцией. Драко в любой момент мог закрыться от неё, ровно как и прочитать мысли девушки.              — Останки нужны Волдеморту для воскрешения? — Гермионе хотелось задать как можно больше наводящих вопросов, пока действие сыворотки не закончится. Драко содрогающе кивнул. — Но почему именно девять жертв? — Грейнджер вновь посмотрела на заставленный стол, поняв, что она насчитала больше сердец, чем было зафиксировано в рапортах.              Малфой устремил взор в пустоту, растягивая момент признания. Гермиона испытывала его, не отстраняясь от кресла, на котором сидел мужчина. Витала над ним, подобно птице, изголодавшись по новой порции тайн.              Грейнджер внутренне изнывала от тишины, моля, чтобы Малфой продолжил рассказ. Чтобы вера в него окончательно вонзилась в сознание монументальными столпами, сокрушив былое разочарование. Она ощущала, как медленно проигрывала бой против тьмы, что заполонила его. И прятала скорбь за поджатыми губами и слезящимися глазами, не позволяя ему рассмотреть в ней готовность пожертвовать всем ради спасения его обреченной души.              — Необходимы кровь и плоть предателей, казнённых за неверие истинному Господину, — хрипло произнёс голос извне. Малфой лишь шевелил губами, не в силах противостоять замогильному веянию, что пробивался сквозь открывавшиеся уста. Драко походил на фарфоровую куклу, разносящую шелестящий тон, от которого холодило слух. — Врагов, что не склонили головы в повиновении, — Гермиона вспомнила о Саманте, Аннабель и Эллисон. Три девушки, чья кровь в разной степени была загрязнена. Маглорожденная, сквиб и магла. — И союзников, готовых пожертвовать собой во славу нового мира, — Реддл подсказывал, что на убой пошли неизвестный Пожиратель, найденный на пляже, Брокльхерст и Долохов.              Грейнджер внезапно уловила фантомное ощущение на ладонях, похожий на липкий налёт с отличительным металлическим запахом. Ублюдок ввязал её в свои планы, вынудил Гермиону пролить кровь Антонина, выпустив в него Аваду. И часть вины — пусть и малая — лежала также и на её руках. Она тоже оказалась небезгрешной, помогая Реддлу неосознанно.              Малфой зашёлся в кашле, держась за грудную клетку так крепко, будто та могла разойтись по швам. И судя по тому, как истошно он дышал, пытаясь прочистить горло, ведьма бы нисколько не засомневалась в том, что Лорд решил распотрошить своего ценного носителя, чтобы в очередной раз покарать за признание перед грязнокровкой.              Драко сплевывал на пол слюну вперемешку с кровью, склоняя голову набок, чтобы не замарать себя. Лощённый даже сейчас, когда смерть дышала обоим волшебникам в затылок. Но Малфой ощущал на себе её гнёт четче. Вот что ждало тех, кто рискует идти на сделку с костлявой.              — Для чего волшебнику, который пропагандировал сегрегацию и восхвалял чистокровных, заручаться поддержкой маглов? — она не знала доподлинно, к кому именно обращалась. — Разве это не противоречит его взглядам?              Драко будто бы и не слушал её вовсе, пялясь в пустоту и словно отсчитывая минуты до долгожданной расправы. Всем своим видом он кричал о том, что больше не может бороться. В нём не осталось ни веры, ни сил, чтобы противостоять слетевшему с катушек призраку.              — Когда не осталось верных псов, сойдёт любая скотина, — эта фраза точно принадлежала Малфою. Он никогда не скупился на пренебрежение, бросаясь им метко. И ей впервые захотелось улыбнуться, принимая даже такой колкий ответ. — Волдеморту не нужны союзники. Он нуждается в рабах, чья вера будет сравнима с преклонением к Господу. Догадываешься, о чём я?              Конечно. Проповедник в лице Брокльхерста, окутывающий церкви, чтобы внедрить в умы прихожан иное верование, сравнимое с магловским сектантским течением. Одержимость не всегда благим. Фанатическое поклонение идолу, спустившемуся не с небес, нет. Восставшему из самого Ада, покрытое копотью и окропленное кровью невинных.              Но люди останутся ему верны, потому что за неимением иного чуда, они примут к сердцу лже-спасителя.              — Лэндону нравилось играть во всемогущего. Нравилось вселять в бедных девочек ужас, устраивая ебаные игрища, когда требовалось только одно — поквитаться с ними как можно быстрее, чтобы они не мучались. Вот что бывает, когда до власти добираются кретины, — Малфой раздвинул руками, огибая пространство конечностями. — Абсолютный хаос.              — Неужели Брокльхерст так легко простился с отданной ему властью ради Волдеморта?              — Империус, Грейнджер, подавит любые амбиции, — злорадно отозвался Драко, наконец, выпрямив голову и взглянув на неё прямо.              Он находился к ней так близко. Ведьма могла протянуть ладонь и дотронуться до слипшейся от пота чёлке. Зачесать её назад, ощущая мягкость волос и теплоту его кожи. Несмотря на то, какой бледной — почти мертвецкой — выглядела его плоть, от Драко исходил жар. Почти агонический, судя по тому, как часто и судорожно он глотал спёртый воздух ртом, чтобы насытиться. Пустить в лёгкие немного жизни, чтобы было легче игнорировать болезнь внутри себя. Смертельные метастазы — червоточины, доставшиеся от Тёмного Лорда, — поражали нутро Малфоя так отчётливо. Бессилие писалось на его шее вздувшимися венами. Залегшими тенями под нижними веками. Неестественной краснотой глаз.              Малфою больше не приходилось притворяться, затаивая частицу Реддла подальше от посторонних глаз. Чем больше он раскрывал тайн, тем сильнее проявлялось неживое в Драко.              Она искренне верила, что с поимкой убийцы, его заточение подойдёт к концу. Но проблема в том, что сам Драко и являлся тюрьмой. Прочной обителью, охранявшей кусок проклятой души. Его тело — и есть клетка.              Один не может существовать без другого.              Опустившись на колени, Грейнджер наконец рискнула и обхватила своей ладонью руку Драко. Едва не обжегшись, прикасаясь к сине-фиолетовому переплёту под кожей, Гермиона сминала под собой пальцы Малфоя. Он не отстранялся от неё, но и былой запал в нём отсутствовал. Драко походил на бестелесное существо, навеки припавшее к своим бесконечным думам. И ведьма чувствовала кожей, покрывавшейся мурашками от касаний к волшебнику, что в нём преобладали горькие, безутешные мысли.              — Скажи, как я могу тебе помочь? — с надежной спросила Гермиона, отцепляя его ладонь от кресла и прижимая ближе к себе. К охолодевшим ключицам, чтобы передать немного целительной прохлады. — Мы обязательно разорвём этот чёртов круг, должно же быть…              — Тебе придётся убить меня, — резко прервал ведьму Малфой.              Грейнджер застыла в ужасе, поперхнувшись собственными причитаниями. Её глаза расширились в неверии, словно только что Драко сказал нечто иное. Разнящееся с тем, что донеслось до неё рывком пули, прошибавшей насквозь.              — Нет, — она закачала головой, будто в припадке. Без конца шевелила шеей в разные стороны, выкручивая её до ряби в глазах.              Как бы ни храбрилась ведьма, вера в лучшее всегда была её слабой, уязвимой точкой. Ахиллесова пята, на которую Гермиона наступала снова и снова, уповая на то, что однажды сможет повезти и судьба убережет её от гиблого сценария. Но всякий раз, когда зоркость сбоила, примешивая личные чувства, Грейнджер понимала, что её уже ничто не спасёт.              Как и Драко.              Вот, о чём он думал всё то время, когда уходил в себя. Планировал собственную смерть, рассуждал о ней буднично и по-светски. Так, словно жизнь его — не больше, чем откуп, на который он вечно ссылался. Попытка исправить весь тот ужас, что скопился на его руках вплоть до локтей. Весь он был вымазан в черни и гулкой боли, покрыт ими целиком.              И самое ужасное, что Гермионе было всё равно на все его бесчинства. Бесчинства Реддла. Она оказалась загнанной собственными обещаниями и клятвами в тупик. Перед ней сидел фактический убийца, которому светила казнь — ведь о ней беспрерывно твердила Грейнджер, так стараясь себя уговорить на чёртов широкий жест.              И ей бы убить его, чтобы не замарать совесть. Но она не могла. Впервые ей хотелось взять пример с Драко, и выбрать себя. Ведь, стой он на перепутье, он бы сделал то же самое.              Выбрал бы её.              — Уничтожь последний крестраж, Грейнджер, — устало произнёс Малфой, совершенно не внимая её отрицанию. Он сдерживал позыв сплюнуть очередной сгусток, говоря чуть заторможенно. — Это единственный способ положить конец деспотии Волдеморта.              — Я не хочу убивать тебя, — ведьма с силой вжалась в запястье Драко, вонзив ногти ему под кожу. До лиловых полумесяцев, отражавших, насколько ей было горько принимать его желание. Последнее желание узника. — Позволь спасти тебя другим способом!..              — Спаси мир, Грейнджер, — с нажимом проговорил Малфой, не желая более пререкаться с ней.              Гермиона не глупая, пусть и одоленная эмоциональной привязанностью. Впервые такой сильной с тех пор, как у неё отняли родителей. Драко неожиданно подарил ей равноценные потере чувства, что когда-то грели её душу. Давали надежду на спасение в бесконечном скитании, наполненном безнадёгой и одиночеством.              Малфой — при всём своём неказистом характере — понимал её, как никто другой. Был не противоположностью, а её точным отражением.              И убить его — означает вновь отдать на растерзание частицу себя.              Превратиться в озлобленное ничто.              Гермионе не стоило привязываться к Малфою. Она предчувствовала, что закончит именно так. На руинах вознесенного воздушного замка, смастеренного из глубокого, необъяснимого чувства.              Сидя у мужских ног, она навзрыд рыдала, больше не стесняясь того, как шпарило внутренности бессилие. Как дрожало тело, неготовое бороться против пророчества.              Она не заслужила этого.              Не. Заслужила.              Ведьма не хотела спасать мир. Не хотела вызволять его из лап нарекаемых бедствий, ведь когда-то — когда она нуждалась в этом больше всего — этот самый мир отвернулся от неё. Выплюнул её, как чёртову надоедливую мошкару. Но только не Малфой. Только не он.              — Сделай, о чём я тебя прошу, — отправь зло обратно в Ад, — Драко говорил гипнотически, угадывая каждое произнесенное в женской голове слово. Голос его стал мягче, более человечным, словно Гермиона сумела напоследок усмирить внутреннего Зверя. Умолить его оставить их наедине, попрощаться с Драко как следует. — Отомсти за всё, что тебе пришлось пережить. Разорви чёртов круг.              Из глаз хлынули слёзы, затмевая обзор. Ресницы слиплись, а горючие капли жгли роговицу, словно в них влили щёлочь. Грейнджер неустанно причитала о том, что устала бороться. Устала притворяться сильной и бесстрашной, тогда как на самом деле она была мерзкой слабачкой. Неспособной ни на что, кроме как захлебываться в рыданиях, не замечая, как за неё делает выбор Драко.              Он отцепил её ладонь от своей руки, вложив в неё рукоять канзаши. Тот самый, что Гермиона отдала ему перед налётом на поместье Брокльхерста. Орудие издевательски блестело в полусумраке, кичась россыпью рубинов. Истинно-гриффиндорская побрякушка жаждала вкусить змеиную плоть.              Когда-то именно этим клинком Грейнджер зареклась прирезать Драко.              Судьба оказалась той ещё сукой с прескверным чувством юмора.              — Целься прямо в сердце, — он направил канзаши, сомкнутое ведьмиными пальцами, к грудине. — Нанеси ударов десять, не меньше, — воркующе добавил Драко, наклоняясь к девушке ближе. Дыша ей в лоб, опасно соприкасаясь с наконечником лезвия. Клинок медленно прорезал ткань рубашки, желая добраться до жизненной нити Малфоя и перерубить её. — Этого должно хватить, чтобы я ненадолго отключился. А после спали это место Адским пламенем.              Малфой припал к устам Гермионы резко, без лишних промедлений. Рьяно коснулся нижней губы, оттянув её, чтобы после вторгнуться в рот языком. Он придерживал ведьму за шею, сминая волосы на затылке, позволяя на пару секунд забыть о бесконечно долгом разговоре и их общем проигрыше. Целовал её нарочито жестоко, упиваясь солёной влагой, осевшей в каждом сантиметре женского лица.              Грейнджер отвечала ему привычной страстью, граничившей с нежностью, чтобы перебить грубый запал мужчины. Чтобы насытиться противоречивыми эмоциями впрок.              Запомнить навсегда, каково это — быть с ним неделимой. На мгновение становиться единым целым, порабощенными запретной связью.              На вкус, как горечь.              Ничуть не приторно, как думалось всегда Грейнджер, слизывая с мужского языка черничную сласть. Драко всегда чувствовался самой большой бедой. Огромной ошибкой, которую она совершила бы снова, позволь ей кто-нибудь провернуть время вспять…              Не разрывая поцелуй, Гермиона отклонила клинок чуть назад, чтобы с рывком вонзить лезвие в грудь Малфоя. Она провернула орудие на сто восемьдесят, пробивая плоть, мышцу и раскурочивая кости.              — Спасибо за свободу. — Гермиона поглощала его хриплые вдохи устами, целуя и целуя Малфоя, пока не почувствовала, как хватка на загривке становится легче.              Ещё один удар, метивший в затихающий орган. Третий. Шестой. Девятый. Тепло струилось у неё меж пальцев, пачкая собою всё вокруг. Драко больше не реагировал на проходящее сквозь него канзаши. Его дыхание у уголка женских губ больше не щекотало кожу, а ритм не чувствовался у яремной вены.              Он обязательно выживет, она знала. Раны затянутся, а древняя оккультная магия проползёт по венам воскрешающим маячком.              Но Малфой не хотел этого.              Он возненавидит Грейнджер, если та позволит себе эту никчёмную слабость.              Её рука осторожничает, не спешит. Водит окровавленным лезвием по разрубленной коже, а глаза напоследок запоминают отрешенный вид Драко. Зажмурив глаза, она в последний раз пронзает тело Малфоя, тем самым высвобождая его из многолетнего рабства.              Целуя Драко в висок, Гермиона поднимается на несгибаемых ногах, и осторожно укладывает Малфоя на спинку кресла. Не зная гадкой истины, можно представить, что он всего лишь заснул. Но Грейнджер знала, что Драко никогда не снился покой.              Пряча клинок в карман пальто, Грейнджер достаёт волшебную палочку, и, концентрируясь, наколдовывает в воздухе нужную руну. Она не оборачивается, взбегая по лестнице. Только слышит, как огненная химера возгорается до гигантских масштабов, ловя пастью всё вокруг.              Реддл больше не будет превращать жизнь Драко в Ад. И Гермионе хочется верить, что, пройдя путь искупления, он заслужит лучшее место в загробном мире. Лучше, чем тот, в котором Грейнджер останется совсем одна.              Ей впервые захотелось во что-то верить.