1. Проще не думать.

***

Декабрь 1999-го года. Алый персидский ковёр вылизывал дорогие, лакированные мужские туфли. Их острые носы были немного испачканы дорожной грязью, но волшебная палочка из березы — мигом очистила столь изысканную обувь. На длинных стенах висели картины, украшая изумрудные обои с золотыми, извилистыми узорами. Сотни портретов и обычных пейзажей, что навеки застыли во времени. И в момент, когда тяжелый выдох упал с бледных губ человека, картины ожили. Люди на них начали грозно шептать проклятия, некоторые даже выкрикивали оскорбления, шевелились, дергали бровями. — Моя семейка не очень рада тебя видеть, Малфой. — голос прозвучал из широкого дверного проема. Блондин, с печальными и бездонными глазами, застыл. Чёрные, кожаные перчатки сползли с рук, открывая вид на тонкие костяшки. Губы растянулись в легкой усмешке, которая граничила с дружбой и ненавистью одновременно. Воздух в помещении был прохладным. Клубы дыма, которые ранее выпускал владелец поместья, теперь тянулись тонкими нитями, словно окутывая каждый предмет мебели и, только прибывшего, Драко. — Я тоже не очень рад видеть твою семейку, Нотт. — отозвался гость. Кареглазый парень вскинул бровь и потушил об косяк тлеющий бычок маггловской сигареты, оставляя после себя темный след. Немного крутанул головой, заставляя шоколадные кудри качнутся в такт. В диалоге двух старых друзей не было напряжения. Это их обычное общение, так скажем — слизеринская привычка плеваться ядом даже в близких. — Проходи. — бросил Теодор и скрылся за дверным проёмом. Малфой кинул беспристрастный взгляд на картины, что продолжали угрожать, и поплелся за парнем, спрятав перчатки в карманы. Они сели на диван одновременно, роняя тяжелые вздохи. Этит диван неприятно пружинил, словно не хотел принимать их тела вовсе. Отзывался твердостью при каждом движении. Две пары глаз скучающе обвели глазами камин, в котором трещали несгорающие брёвна, казалось, что камин не способен согреть это помещение, пропитанное болезненным холодом. — Как ты? — спросил, наконец, блондин. Вопрос упал на пол, разбиваясь о дорогой ворс. И вновь настала тишина, только ещё более тяжелая чем до этого. Она вжалась в стены, в дыхание, и даже в кости. Малфой, ведь, знал ответ на этот глупый вопрос, и этом ответом было: «Никак». Слишком просто и совершенно неинтересно. — А ты как думаешь, дружище? — хрипло протянул Нотт, его ладони с тонкими пальцами потянулись в карман чёрных брюк в надежде найти что-то похожее на сигарету. — Он не писал? — вновь начал блондин. — Ты думаешь у него есть на это силы? — в голосе кудрявого были раздражение и сильнейшая печаль. Писал? Просто смешно. Писал? Каждый день он мёрзнет в холодных стенах тюрьмы. Слушает оры душевно больных и жестоких людей. А единственные друзья для заключенного одиночной камеры — Дементоры. Писал? Ага, как же. — Я… — Драко на секунду прикрыл голубые глаза, — Я не знаю. — Ни одного письма. — глухо кинул Нотт, — Посещения под запретом. — добавил. Бревна в камине начали трещать сильнее. Огонь дернулся, потянул языки выше, но тепла не давал. А дождь, что без конца лил последние несколько дней, и вовсе усилился. Нещадно забарабанил по окнам, так настойчиво, словно хотел прорваться внутрь. Ветер заставил голые ветви царапать ставни. Тучи нависли тяжело, давя на изысканное, но пугающе пустое поместье Ноттов. Вся роскошь здесь казалась мёртвой декорацией. — Как? — подорвался блондин, — Они не могли! Тео, они просто не могли! Парень сорвался. В голосе была злоба и сильнейшее раздражение. Он не мог вложить в свою белобрысую голову такую несправедливую информацию. Не мог принять. Он ведь надеялся. Глупо и упрямо, как ребёнок. — Я так им говорил. — выдохнул Теодор, — Но клеймо «Пожирателя» просто так не смывается. Пушистые ресницы брюнета задрожали. Нет. Слёз не было, и не должно было быть. Он вылил их уже давно. Они запечатались на кухне, в ванной, в спальне, в Министерстве Магии, на судебных слушаниях, и даже в кабинете одного из авроров. Там всё и осталось. Нотт знал, что его отец заслуживает наказание. Но он не был самым злым злодеем, как это обычно бывает в книжках. Он одумался, слишком поздно, но всё же — одумался. — Я обязательно скажу это… — начал грозить Малфой, но рука Тео заткнула его одним лишь взмахом ладони. — Кому, Драко? Кому ты, блять, скажешь? — прорычал парень, — Мы — никто. Дети Пожирателей, над которыми смиловались и дали шанс прожить нормальную жизнь. — тараторил, — И никто, слышишь?! Н-и-к-т-о нам не поможет! Нет больше связей, нет чистоты крови, нет людей на побегушках в Министерстве! — втянул прохладный воздух, — Смирись, Малфой, это наша новая жизнь без привилегий. Блондин испуганно глядел на друга, не моргая. Он не мог поверить, что перед ним сидит Нотт. Перед ним больше не было того Теодора Нотта, которого запомнили стены Хогвартса. Взрывной и непостоянный, вечно лезущий на рожон и готовый бросится в любую драку. Такой саркастичный и улыбчивый загонщик Слизерина, совершающий петли на дорогой метле. Это не мог быть Тео, которого он знал. — Прости. — Драко коснулся мужского плеча, холодного, больше не тёплого. А ведь кудрявый всегда был тёплым. Даже в холодную погоду, когда ветер пробирал до костей, в одной тонкой рубашке — его тело пылало жаром, будто он находился на берегу моря где-то в Италии у поместья Забини. Но не сейчас. Сейчас — Нотт холодный. Как пепел, остывший после пожара. — Я думаю мне пора. Хотел просто проведать. — встрепенулся Малфой и, наплевав на всё нормы приличия, просто умчал на улицу, где бушевал самый настоящий ливень. Было плевать на ледяные капли с серого неба и грязь, в которой тонули лакированные туфли. Ему было всё равно. Абсолютно. Пусть хоть небо рухнет. Пусть всё это смоет к чертям. Вот она — цена. Цена Пожирателей Смерти — уныние их детей. За грехи родителей платят их отпрыски. За каждую отнятую жизнь — страдает их частица. Драко тяжело вздохнул, он осмотрелся вокруг, словно впервые увидел мир. Такой чужой и пустой, что хотелось быстрее его покинуть. Блондин достал волшебную палочку, дабы трансгрессировать домой к матери, что была бледнее самой смерти. Спасибо отцам, что приняли метку, и уничтожили жизни мальчишек, которые были слишком слабы для мира, где торжествует справедливость.

***

Сентябрь 1996-го года. Закатное солнце тихо опускалось за горизонт, бросая свои лучи в ветви деревьев, заставляя мошкару танцевать в ярких и светлых полосах его всесильных рук. Трава была сухой, она немного желтела, теряя свои прежние красочность и запах. Но она всё ещё дышала остатками лета, пробивалась зеленым цветом, не до конца сдаваясь осени. Теодор Нотт сидел опираясь спиной об старый и грубый дуб, самый большой из всех, которые есть на территории Хогвартса. Он не двигался, ощущая колючую, шероховатую кору. Как-то раз, отец ему говорил, что именно под этим дубом он выпустил стаю пикси, и они начали бросаться желудями в мать Тео. Это было их знакомство. Жозефина тогда кричала и бросалась проклятиями в Тиберия. Слишком по Слизерински. А отец просто смеялся, глядя, как в кудрявые волосы ведьмы забрасывают маленьких «детенышей дуба». Нотт на секунду прикрыл глаза. Он поднял один желудь , сжимая его в холодной руке, пальцами погладил по гладкому брюху. Будто пытался на ощупь прочитать что-то, скрытое внутри. Где-то в его голове, а может быть в самом сердце, была нереальная мечта и надежда, что именно этот желудь попал в маму. Именно этот желудь заставил отца смеяться. Именно этот желудь их познакомил. Но это не могла быть так. В мире, где оказался Нотт не было мечт или надежд. Не существовало ни чудес, ни символов, ни красивых историй с правильным смыслом. Только обязанности, задания и страх. Он сжал жёлудь сильнее. А ведь он так хотел просто жить. Сидеть под этим дубом и думать о тяжести занятий и экзаменов, спорить с однокурсниками, лениво усмехаться глупым шуткам. Но думал он о матери, что погибла шесть лет назад, и об отце, который мерзнет в стенах Азкабана уже год. Теперь этот дуб, словно его порт-ключ к воспоминаниям о них. Его дверь в мир, где он остался с семьей. И в этом невозможном и нереальном мире не было смерти или горя, холода и боли. Теодор фыркнул, откинул желудь в сторону и открыл карие глаза. Он мысленно обозвал себя за то, что позволил по-детски помечтать о такой глупости. Нет больше у него семьи. Только пепел от огромного костра, который горел раньше в поместье Ноттов. Только воспоминания о тех днях, где не было имени Воландеморта и его последователей. Кудрявый парень поправил галстук Слизерина, и в горле мигом появился ком. У него нет даже мыслей о будущем, ведь оно предначертано судьбой. Ему сказали, что он будет Пожирателем. Хорошо. Он должен убивать. Ясно. Он не может ослушаться приказов Тёмного Лорда. Стерпит. Вдали от большого дуба смеялись ученики. Но этот смех был каменным, будто вовсе ненастоящим. Он не звучал, был пустым. И Тео знал причину. Сейчас все погрузились в мрак. У всех в голове пульсировало одно: Воландеморт вернулся. Вернулись и его приспешники. Те, которые прятались, как самые настоящие крысы, скрывая ото всех своё прошлое. Те, которые гнили в Азкабане, желая поскорее встретить день, где их непобедимый правитель чистой крови вновь отдаст приказ убивать. Те, которые, будто совсем забыли о нём, вспоминая лишь жуткими ночами, мечтая прогнать из головы один лишь образ тёмного волшебника. А каким был отец Тео? Скрывающимся? Верующим? Или забывшим? Нотт-младший не знал. И не хотел. Он знал только одно — отец появился там. Он напал на Гарри Поттера и его друзей, сражался с Аврорами и не выстоял. Он надел маску, использовал метку и подчинился. Но почему? Тиберий же проклинал день, когда присоединился к Тёмному Лорду. Он ненавидел диктатуру этого волшебника. Он презирал его. Он радовался его смерти. Почему отец, глава семейства, муж усопшей, антиквар, решил вновь примкнуть к рядам Пожирателей? Страх смерти, боязнь пыток, испуг за единственного сына? Или… или ему это нравилось? Вся идеология Воландеморта, важность чистоты крови, владение магическим миром?

Что?

Солнца уже почти не было видно. Луна выплывала тихо, словно лодочка в бескрайнем океане. Звезды мерцали, но не ярко, совсем слабо, будто боялись появляться на небе и дарить всем своё мерцание. Ветер стал сильнее, шатая ветки и играя с травой, он шептал. Тихо. Но серьезно. Нашептывал еле разборчивые слова, что проникали в грудь юного парня, связанного веревками неизвестности. Тео не хотел слушать этот ветер. Он прогонял его речи с безжизненным лицом. Он боялся, что там будут ответы на его вопросы. Потому что самым большим страхом Нотта было узнать то, чего он не хотел. А ведь это было всего сентябрем 1996-го года. Началом шестого курса. Началом чего-то неизбежного для мальчишки на имя Теодор Нотт.

***

Ноябрь 1996-го года. Поле для квиддича было мокрым. Дождь, что шел почти две недели — отступил, но небо всё равно оставалось хмурым, словно вещая о том, что тучи вот-вот вернутся. Драко с силой сжимал свою метлу. Его лицо было злым, а глаза вообще пустыми. Стерильный голубой цвет, который был символом возрождения, теперь стал символом смерти. Блондин глянул в сторону трибун, где галдели Гриффиндорцы. Они всегда его раздражали, но теперь он даже не мог о них думать, хотелось сразу пустить несколько непростительных заклятий. Серебряный мальчик Слизерина теперь не просто плевался ядом, он сам стал им. День за днём. Когда солнце только появлялось на небе и когда исчезало — он делал лишь одно — взращивал ненависть, желая забыть вкус тревоги. Он будто остался один. С страшными мыслями, убитой горем матерью, и чёрной меткой на руке. Тяжелым клеймом, от которого невозможно избавится. Малфою говорили, что он должен гордится, ведь сам Тёмный Лорд выбрал его. Он особенный. Он ценный. Он поможет. Но Драко не был таким. Он трусливый. Не особенный и не ценный. Это не было честью. Он не хочет стать частью чего-то «великого». Даже сейчас он дрожит от осеннего холода перед тренировкой. Такие наивные и излюбленные мальчишки с привилегиями не умеют принимать реальность. Им нужно учится, а парень этого уж слишком сильно не хочет. Голубые глаза встречаются с другими — карими. Нотт смотрит на него с усмешкой. Но Драко слишком хорошо знает это выражение лица. Губы сухие и искусанные — это не улыбка, а сигнал, который говорит: Я знаю, Малфой. Я знаю. И Теодор действительно знает. Надоедливая Паркинсон и Забини, который без конца треплется о предстоящих каникулах, ничего не понимают. Достают блондина тупыми вопросами. Пытаются выведать у него причину отстраненности. Но Теодор… Теодор просто молчит. Смотрит и ставит в голове галочки над пунктами. Он не бросает слова в сторону Драко, только лицом показывает слишком многое, чтобы сказать об этом вслух. — Начинаем! — взрывается Малфой. Команда Слизерина взлетает вверх. Метлы парят в воздухе. Квоффл летает по полю. Дубинки отбивают тяжелые мячи, как что-то слишком невесомое. И только снитч привлекает грустные глаза. Золотая птичка над блондинистой головой. Он должен протянуть свою руку и коснутся кончиками тонких пальцев, но что-то его останавливает. Парень просто зависает в воздухе. Шум на фоне стихает. Остаётся только он, мальчик на дорогой метле и его цель — снитч. Он не ловит его. В голове лишь вопросы: Что будет если он поймает? Что, чёрт возьми, изменится? Будет ли он рад? Что это поменяет? Будет вкус победы во рту? Что? — Малфой! — кричит ему Забини, сжимая дубинку, — Ты чего застыл? Драко даже не смотрит в его сторону, он поворачивается назад — к Теодору Нотту, сжимающему квоффл. Кареглазый молчит, смотрит на него с жутким понимаем. Он знает. Теперь серебряный мальчик в этом точно убеждён. Метка обжигает бледную руку. А золотая птичка, которая была так близко — улетает прочь. Горькая смешка озаряет покрасневшее от холода осени лицо. Малфой срывается с места, несется по полю, будто ураган, задевает сокомандников, не видит перед собой ничего и никого. В груди только боль, что на секунду стаёт не такой сильной. Но груз, вечно давящий на плечи — не упал. Теодор знает. А значит, теперь Малфою не так сложно мирится с тем, что он Пожиратель Смерти. Нотт, следя за другом, опускает лишние мысли на дно, зарывая их куда-то поглубже, чтобы они не выплыли наружу. Он не смог уберечь отца. Но Малфой… Возможно, несносного блондина, который слишком слаб дабы дать отпор, он сможет уберечь.

***

Июнь 1997-го года. Жары не было. Даже солнца не увидеть на небе, что одело маску скорби. Лишь тучи и туман, который появился слишком внезапно. Хогвартс молчал. Но в этом молчании было всё. Гнев, уныние, неизбежность горя и предчувствие беды. Будто сахар, что положили на язык обернулись не сладостью, а горечью от неспелых фруктов. Слишком уж настоящим был этот вкус. Мерзкий, который не выкинешь из головы никогда. Ты можешь выплюнуть, прополоскать рот водой, почистить зубы, но этот вкус он останется. На неделю. На месяцы. На годы. Да, он будет не таким ярким и насыщенным, как в тот момент, когда горечь оказалась на языке впервые, но он останется. И останется навсегда. Теодор бежал прочь. Ноги не управлялись мозгом. Это был инстинкт. Увидел, застыл, рванул. Будто просто сигнал, что шёл не из головы, а из той частицы, что хотела остаться живой и невредимой. Его глаза бешенные, увидевшие то, что никогда не смогут стереть или забыть. Картина, которую они познали и ощутили — запечаталась, врезалась в сетчатку и маячит там, как волны океана. Шумно и тихо одновременно. Сердце стучит в крепкой груди. Срывается, колотится так, будто действительно выскочит. Нотт увидел. Это было по-настоящему. Драко стоял там. Он направлял свою палочку дрожащей рукой на Альбуса Дамблдора. Совершал преступление с этим ангельским лицом и печальными глазами. В костюме, с зализанной укладкой и в дорогих туфлях. Это было целое событие. Просто праздник. Он пришел туда убить, руководясь чёрной меткой и словами с уст твари, что звалась Воландемортом. Но Тео видел — его руки, и они действительно дрожали. А голос, мягкий, но с каплями яда — походил на отчаянный рык дикого зверя, загнанного в угол. Казалось, Малфой в тот момент не нападал, а оборонялся. Защищался. Пытался защитить то, что ещё осталось в этом мире — свою семью. Нотт не упрекал и не думал этого делать. Он не посмеет. Даже глазами не выдаст того ужаса, что испытал глядя на картину убийства. Серебряный мальчик с сердцем, которое нежнее чем крыло бабочки, не выдержит и одного косого взгляда от Теодора. Он просто сломается, окончательно, пополам. Как палка, которую схватили за два противоположных конца и ударили об колено. Это будет больно. Нет. Даже смертельно. Нотту, наверное, не понять. Его рука чиста. Нет метки. Нет обязанности исполнять приказы. Он ждёт и не высовывается. Глупо надеется, что про него забудут. Что его час не настанет. Он видел Драко, который рыдал в заброшенном туалете. Выл от терзаний, от несправедливости, от груза. Его плечи тогда дрожали. Его подкидывало. Он бился в агонии, будто умирая от проклятия. А Тео тогда просто стоял рядом. Не дышал, и даже не говорил. Просто был достаточно близко, чтобы Драко понял — он слышит и понимает. Нотт видел. Но сейчас и тогда — несовместимы. Теодор уже почти забежал в замок. Его ноги ступили на ступени, спина загудела, а в висках появилась тупая боль. Шум ударил по ушам. Он обернулся, слишком медленно, будто не хотел этого делать вовсе. Застыл. Прикрыл глаза, словно намереваясь смыть грязь, что попала в глазные яблоки. Было поздно. Слишком поздно. Теперь ничего уже не смыть. Там — куда метнулся зрачок, где ветер подул слишком сильно, где дрогнули ресницы, а кожу обдало жаром — очень ярко пылал огонь. Языки пламени озаряли хмурый день. Были, словно, летним костром, в котором обычно горят сухие бревна. Но нет. Не сейчас. Старый дуб, что врос своими долголетними корнями в земную почву, застеленную травяным покровом, горел. Он просто погибал. С скрипом, отчаянно зовя на помощь. Старик пытался схватится за жизнь. Долгую, повидавшую много спин и лиц, смеха и слёз. И никто ему не помогал. Даже Тео, стоящий напротив величественного дерева, не двигался. Желуди, листва, ветви, запах, столб — исчезали. Медленно. С болью и страданиями от рук волшебников. А вместе с этом дубом — исчезал Нотт. Его воспоминания, мысли, фантазии. Тяжелые вздохи, вытянутые ноги, спина, опершаяся в крепкий столб. Пропадало всё, летя вместе с искрами и, оседая пеплом на землю. Что-то слишком глубоко спрятанное внутрь — стиралось. Но легче от этого не было. Становилось тяжелее. Тяжелее от памяти, что понемногу предавала. За сегодня эта память предала дважды. Сначала: слёзы Малфоя в туалете и рука с волшебной палочкой, направленная в сторону Дамблдора. А после — Дуб, с зеленой листвой, что становилась обычной, сожженной пылью. Теодор теперь не знал у кого просить прощения. У Драко, за его неспособность помочь и молчаливое присутствие? Или у дерева, которое больше ничего не хранит?

***

Ноябрь 1999-го года. Теодор развалился на своей кровати, раскинув руки в стороны. Она давно пропахла сигаретами и перегаром. От этого запаха его уже тошнит. И сколько бы раз домовые эльфы не стирали постельное белье — запах не уходил. Теперь так пахнет и сам парень. Сигареты и пыль. Разруха. Он пытался собрать себя вновь. Аккуратно. По маленьким частичкам, как разбитую вазу. Но ничего. Эти частицы, они не склеивались, а руки просто дрожали в страхе сделать ошибку. Нотт попросту боялся ошибиться. И когда он бросал сигареты, выливал огневиски в унитаз и заводил будильник на ранее утро, в надежде начать нормальную жизнь, — он делал шаг назад. Эти попытки связывали ему руки. Они будто шептали, что он ошибется, и всё снова станет серым и вонючим. А Тео не хотел второй раз терять «нормальность». Ведь, во второй раз всегда больнее. Словно нож в то место, где была глубокая рана. Мальчик, в костюме взрослого парня, слишком страшился обжечься о реальность, которая предавала каждый раз. Было проще не думать. Ни о чём. Вообще. Выпить перед сном чего-то крепкого — почти ритуал. Сигареты на завтрак, обед и ужин — привычка. Сон, длиною примерно четырнадцать часов — рутина. И это жизнь харизматичного мальчика, который фыркал на упрёки преподавателей Хогвартса. Рисовал в воздухе рисунки на метле прямо во время интригующих матчей. Смеялся даже когда в горле стоял ком. Мальчика, которого Беллатрисса Лестрейндж пытала Круциатосом, когда он попытался дать немного нормальной еды Полумне Лавгуд, заключенной в подвале поместья Малфоев. Мальчика, которого осматривали двенадцать авроров в поисках тёмной метки, связывая руки и ноги жгутами, бросающими ток при малейшем движении. Мальчика, которого Пожиратели пинали как шавку, смеясь над отцом, что не справился с заданием. Нет. Стоп. Теодор никакой не мальчик. Он мужчина. Молодой парень. Наследник величественного и чистокровного рода Ноттов. Кареглазый не должен себя жалеть. Это запрещено. Даже если руки до сих пор помнят ток магических, почти невидимых веревок. Даже если тело до сих пор помнит Круциатус, что ломал все кости на несколько частей. Даже если лицо забывает улыбку, кривые ямочки на щеках и блеск собственных зрачков, озорной и острый, как сверк золота на солнце. Жалеть нельзя. Это мерзко и как-то слишком по-детски. Он жив и этого достаточно. Многие же умерли. А он дышит, моргает, глотает. Да. Как условный рефлекс. Как то, что делает любое другое существо. Но Теодор в тепле. У него есть еда и другие прелести жизни. У него мягкая кровать и Персидский ковёр. Домовые эльфы на побегушках и сотня антикварных вещей, стоящих целое состояние. А вот отец… Тиберий в вечном холоде и тоске. Нет ни одежды, ни кровати. Каменные стены, о которые бьется грозный океан. Дементоры, высасывающие воспоминания и нити из самого сердца. И клеймо — убийцы. Одна мысль об отце заставляет парня вскочить с одеял. Умчаться в ванну, встречаясь головой с кафелем. Встать под струи холодной воды из душа, почти ледяной. Дрожать всем телом от боли и невозможности ничего изменить. Это не роман о несчастном человеке с тяжелой судьбой и горсткой дерьма в придачу. Это жизнь Теодора Нотта после магической войны. Где он выжил. Но умер.