Куклы

Куклу они нашли в тумбочке возле кровати. И Волк, и Кузнечик удивились: тумбочку открывали сто раз, доставали оттуда всякое и прятали там кое-что от сестер и Лося. Никаких кукол! — Кто-то нас разыграл? — сказал Кузнечик. — Да нет, — задумчиво произнес Волк, вертя куклу в руках. — Кто? Да и зачем? — Ну, мало ли, — пожал плечами Кузнечик. — Рыжая? — Рыжая в куклы не играет… Тряпичная кукла в руках Волка выглядела даже не старой, а древней. Глаза и рот, нарисованные краской, выцвели. Розовое платье кое-где подъела моль. Однако кукла все равно казалась красивой и аккуратной. Как девочка-отличница из старых фильмов. Волос у куклы не было, к голове просто пришили огромный бант, но не розовый, а ярко-желтый. Пожалуй, один бант и сохранил яркость с тех времен, когда кукла была новой. Кузнечик попытался представить себе девочку, которая играла с ней когда-то. Волк, наверное, тоже об этом думал, потому что вдруг сказал: — Любимая кукла Сары Кру! Кузнечик рассмеялся. Книгу про Сару Кру им зачем-то принес Лось, и они ее честно прочитали, но потом попросили Лося такую ерунду не приносить. «Мы же не девчонки!» — сказал ему Волк. — Так, может, — сказал Кузнечик, — это Лось принес? Вдруг он обиделся, что нам книжка не понравилась? Волк пожал плечами, посадил куклу Сары Кру на подоконник, и они почти мгновенно забыли о ней. Ночью Кузнечик проснулся от странного ощущения. Он долго не мог понять, в чем дело. В палате было очень душно и пахло землей, а еще он слышал странный звук, будто кто-то тихо-тихо мычал. Кузнечик заворочался на постели, пытаясь отогнать и звуки, и запахи. Волк сел в своей кровати и шепотом спросил: — Ты тоже это слышишь? — Да, — тоже шепотом ответил Кузнечик. Волк вылез из кровати, нашарил выключатель на стене и включил свет. В палате все было по-прежнему. Волк хищно прищурился и внимательно оглядывался. Кузнечик тоже стал вертеть головой. — Это… она… — едва слышно прошептал Волк. — Сара Кру… Кузнечик посмотрел на куклу на подоконнике. Она сидела, согнув тряпичное тело и будто бы улыбаясь. Его передернуло. Волк тоже выглядел неуверенным. — Я открою окно, — прошептал Волк, — и пусть летит. Или есть другие идеи? Других идей не было, и Волк залез на подоконник. Привстав на цыпочки, он дотянулся до верхнего шпингалета. «Влетит нам, — подумал Кузнечик, — если узнают». Волк открыл окно и осторожно, едва касаясь куклы босой ногой, столкнул ее в ночную темноту. Кузнечик услышал собственный облегченный вздох. — Вообще-то, я не суеверный, — сказал Волк уже не шепотом, а в полный голос. — Но она же жуткая, правда? — Правда, — согласился Кузнечик. — Но все-таки интересно, чья она… *** У него не было клички. Точнее, кличек у него было слишком много, чтобы какая-нибудь из них стала его кличкой. Его называли Долговязым и Доходягой, Цаплей и Аистом, Бледным, Жирафом, Кукольником, Блаженным и Юродивым, Дураком, Идиотом и Кретином, Жердью и Каланчой, Кузнечиком и Саранчой, Пьеро и Пиноккио, Водомеркой и Палочником. Он не помнил, где жил до Дома, и не задумывался об этом. Мысли, вообще, надолго в его похожей на фасолину голове не задерживались. У него были длинные руки и ноги, худое тело и бледная почти до прозрачности кожа. Он спотыкался о собственные ноги, длинные пальцы плохо слушались и не могли удержать вечное перо или мел. Покрытая густыми кудрями голова то и дело билась о косяки, притолоки и стены. Он не умел разговаривать. Когда его обижали, он только таращился коровьими глазами и мычал протяжно и как-то не жалобно, а будто бы недоуменно. Обижали, впрочем, его редко. По какому-то неведомому обитателям Дома закону, его под свое крыло взял Гаврош, связываться с которым не хотели ни младшие, ни старшие. Гавроша боялись, а его презирали или жалели. И не любили. Гаврош был полной его противоположностью. Сильный, с круглым, как головка сыра, лицом, пухлыми руками и широкой спиной, он очень быстро сумел завоевать авторитет. Даже старшие его опасались. А когда он сам стал старшим, быстро сделался главным среди обитателей Дома. Чем он так приглянулся Гаврошу, никто не понимал. Но трогать его не смели. Разве что отругать могли или дать подзатыльник. Он смутно чувствовал, что нужен Гаврошу, хотя у того была целая свора цепных псов, готовых пойти за него в огонь и воду. Со своей сворой Гаврош говорил только по делу. А вот поговорить по душам, как он сам это называл, он приходил к Доходяге. В Дом они попали одновременно. И Гаврош много усилий приложил, чтобы никто в Доме не узнал, что они — братья. Двоюродные, но все-таки братья. Дело, однако, было не в родственных чувствах. Просто Гаврош видел людей насквозь. Все их страхи, сомнения, тайные желания. Это помогло ему забраться на самый верх. И в Доходяге он чувствовал не слабости (они были на поверхности), а скрытую силу и тайну. Что-то такое, что сам Доходяга о себе не знает. Но Гаврош чувствовал этот огонь внутри своего подопечного и оберегал его. К тому же у самого Гавроша тоже была слабость: он любил кротких людей. А его двоюродный брат был именно кротким. Тихий, безобидный, он даже на ругань или подзатыльники отвечал недоуменным мычанием и грустным взглядом коровьих глаз. Ни обиды однокашников, ни заступничество Гавроша он как будто не замечал. Да и кто мог точно сказать, что он замечал или не замечал? Он не умел говорить, не играл со всеми в шарики или в футбол и вечно пребывал в неведомых никому мирах. Учителя считали его слабоумным и мало с ним занимались. Он кое-как писал и читал, а большего от него никто не ждал. Он любил сказки, кошек и жуков. Любил в любую погоду сидеть на скамейке во дворе и смотреть на небо. Любил слушать, как мальчишки тихо переговариваются в темноте после отбоя или как читают по очереди что-нибудь жуткое. Иногда они рассказывали друг другу страшные сказки, и эти сказки он любил слушать больше всего. Когда сказка ему очень нравилась, он говорил им, что это чудесно, страшно и интересно. Они не понимали его. Он мычал протяжно и весело, и тогда они испуганно замолкали. Один Гаврош угадывал в этих звуках восторг и весело говорил: — Что, Жирафик, нравится, да? — М-муу! — Ну и славно. Ты чего умолк, Третий? Давай дальше. А Жирафик нам мешать не будет, да? Гаврош клал ему на плечо свою огромную руку, и он блаженно щурился и издавал одно благодарное «м-му» и лежал потом тихо-тихо. Он тоже придумывал сказки. Рассказывать их было некому, и он поверял их полям тетрадей, партам или стенам. Иногда он писал их на отдельных листах и нарочно оставлял на видном месте в спальне. Он мечтал, что однажды они прочитают. Но если они и читали, не могли понять его сказок. Его сказки состояли из отдельных слов и обрывков фраз, а иногда — только из букв и клякс. Он писал с жуткими ошибками, путая буквы или обрывая слова на середине. Даже Гаврош, который научился понимать или угадывать смысл его мычания, с трудом разбирал его каракули, а когда разбирал — редко мог догадаться, что там написано. Его беспокойные руки требовали занятия, и он делал кукол. Он делал их из веток и цветов, из бумаги и глины, шил из старых тряпок. Обычно непослушные длинные пальцы, которые не могли даже завязать шнурки, становились умелыми и ловкими, когда он брался за новую куклу. Он давал куклам имена и придумывал истории и оставлял их где-нибудь в классе или в столовой. Иногда он видел свое творение у какой-нибудь девочки и радостно мычал и тряс головой. Девочки пугались его, но кукол бережно хранили. И не только девочки. Одна куколка жила в тумбочке Гавроша. Еще одну хранила у себя директриса. В его собственном кармане жила принцесса Сара в розовом платье. Его жизнь текла размеренно. Он делал кукол, писал свои сказки и слушал чужие по ночам. В его голове жили принцессы, лесные феи и огромные говорящие коты. Однажды ему впервые в жизни приснился страшный сон. Он проснулся, жалобно мыча и глотая слезы. Он любил, когда страшно, но сейчас страх был какой-то другой. Не сказочный. И он заплакал, хотя не плакал никогда. — Эй, Водомерка! — позвал его Гаврош. — Ты чего? От знакомого прикосновения он заревел еще сильнее. Спальня наполнилась голосами. — Заткни его, Гаврош! Спать охота! — Пора настала прибить Доходягу! — Может, его в лазарет? — Да дайте поспать! Орете громче, чем Идиот! — Да дайте пореветь человеку, вдруг у него любовная драма! — Я ему сейчас по башке такую драму дам! Гаврош негромко сказал: — А ну цыц, шантрапа! Кто мне Кузнечика обидит, тому лично уши к коленкам пришью. Спальня послушно замолчала. Гаврош не даст Идиота в обиду, это они знал отлично. Некоторые — успели испытать на собственной шкуре. Если кто-нибудь нарушал запрет, Гаврош подходил к нему и, ласково глядя ему в глаза, спрашивал: «Чем же тебе наш Кукольник так помешал, позволь спросить? Ты скажи, я его накажу, если он виноват. Так чем он тебя обидел?» Ты уже собирался ответить, когда тяжелая ладонь брала тебя за голову, нагибала вниз… От удара лбом о колено голову пронизывало болью, из носа лилась кровь. Гаврош избивал наглецов молча, деловито и жестоко. Если было нужно, на помощь приходили цепные псы. Так что спальня послушно замолчало, а он, проревевшись, вылез из кровати и пробрался в уборную. Утром их собрали в большом зале. Это было первого сентября 1939 года. Директриса произнесла длинную речь, за торжественностью которой прятался животный страх. Обитатели Дома слушали. Война пугала, будоражила умы и сердца, казалась чем-то жутким и захватывающим. Вечером в столовой все, что они не могли сказать на собрании, вылилось в нескончаемый словесный поток. Никогда еще в столовой не было так шумно, никогда они так яростно не спорили, не строили предположения, не делились так откровенно своими мыслями. И вдруг, покрывая громкий шепот испуганных обителей Дома, Гаврош провозгласил: — Война — это ихнее наружное дело, и нас оно не касается. Ясно? Гаврошу было семнадцать. Через год он и другие старшие должны были покинуть Дом. Они не думали, что война затянется, и были уверены, что «ихнее наружное дело» их не коснется. Поначалу так было. Но скоро стали меньше порции в столовой. На окнах белели бумажные полосы. Немногочисленные мужчины, работавшие в Доме, облачились в военную форму и уехали — отправились в страшную наружную неизвестность. Лазарет превратился в военный госпиталь. Больные обитатели Дома вынуждены были делить палаты с ранеными солдатами. Раненые солдаты, кто был в сознании, обитателей дома ненавидели и называли уродцами, и те отвечали им взаимностью. Но хуже были те, которые слишком слабы для ненависти и оскорблений. Они бредили, кричали по ночам и страшно умирали. Для обитателей Дома не было ничего страшнее, чем эти пропахшие кровью, гноем и карболкой палаты. Сказки тоже изменились. — А врачи перепутали в темноте и отрезали ногу не солдату, а мальчику! — рассказывали мальчишки друг другу по ночам. — А вот другой мальчик лежит в палате и вдруг видит: кто-то с фонарем входит, глядь, а это скелет! Это Смерть за солдатом пришла! — У одного солдата не было ног. Зато он был очень богатый. Вот он и говорит хирургу: я тебе, мол, миллион дам, а ты отрежь этому пацану ноги и мне пришей. И вот ночью пацан слышит… Каждый день из лазарета выносили трупы, и его прозвали Могильником. Попасть в Могильник — умереть. Скоро они научились скрывать от взрослых порезы, вывихи и жар. Они придумывали заговоры и амулеты от болезней, прятались от учителей и воспитательниц, молились: «Боженька, пусть я не заболею!» Он тоже изменился. Его принцессы, феи и говорящие коты исчезли, спрятались в своем волшебном лесу. Их место заняли скелеты в военной форме. Он гнал их от себя, затравленно мычал и махал руками. Но они не уходили. Теперь он придумывал сказки про них. Он все еще делал кукол. Даже больше, чем раньше. Их становилось так много, что он не успевал давать им имена. Он не оставлял их, как раньше, а складывал в старую наволочку. — Юродивый-то, смотрите, продавать их собирается, а? — Солдатикам подарит. Чтобы они его ноги не отобрали. — Да кому нужны такие ноги? Уж лучше ползком! — Саранча куклами питается! Он слышал эти разговоры, но они не трогали его. Он не думал о куклах. Просто чувствовал, что их нужно делать. И делал. Маленьких и больших. Бумажных, тряпичных, скрученных из проволоки. Однажды ночью их разбудил громкий гул и вой сирены. Испуганная воспитательница в халате и ночной рубашке вбежала в спальню и велела спускаться в подвал. В подвале было тесно, темно, душно и очень страшно. Многие плакали. И тогда он стал пробираться в темноте и вынимать из наволочки кукол и отдавать их плачущим. Они сжимали кукол в руках, гладили и целовали их, прятали за пазуху. Он сел в углу, достал из кармана свою принцессу Сару и замычал ей что-то. Было похоже на песню. Гаврош отыскал его и сел рядом, положил руку ему на плечо. — Ничего, Водомерочка, — сказал он. — Скоро это все кончится. Вот увидишь. Из подвала им разрешили выйти только утром. Смотреть на улицу из окон или выходить во двор никому не хотелось. Вся улица была разрушена, а Дом устоял. И от этого было еще страшнее. Даже с появлением солдат война оставалась «ихним наружным делом», но теперь… Скоро они почти привыкли к этому. Привыкли, но страх витал в воздухе, стал почти осязаемым. Кое-то предпринимал вылазки в развалины и притаскивал оттуда всякое. Ценные вещи меняли на еду или курево. Барахло раздавали или оставляли себе. Он по развалинам не лазил, просто сидел во дворе в любую погоду и возился с куклами. Однажды, уже весной, Гаврош сел рядом с ним на скамейку. — Что, Жирафик, нравится наш город? — М-муу. — И мне нет. Гаврош вздохнул. Разговаривать с Доходягой было все равно что со стеной или куклой. Но Доходяга не перебивал, со всем соглашался и никогда не сердился. Почему-то Гаврош был уверен, что Доходяга отлично его понимает. Только сказать не может. Как собака. — Выпуск ведь скоро уже… — сказал Гаврош. — А куда потом? Туда? Гаврош никому бы не признался, что боится попасть на войну. Но Доходяга-то не осудит. И не расскажет. Он думал, что война кончится быстро, но уже полгода прошла, а конца не видно. Многие парни думали о том же самом. Кое-кто, впрочем, рвался на фронт. Но большинство боялись покидать Дом, пока «ихнее наружное дело» не закончилось. Им было все равно, кто победит в этой войне. Они даже не думали, на чьей стороне сражаются их братья и отцы, оставшиеся в Наружности. Это, действительно, было не их дело, а дело наружных людей. Но почему-то война не хотела это понимать. Они сидели во дворе, смотрели на разрушенные дома вокруг и вдыхали холодный еще весенний воздух. Он скручивал проволоку для новой куклы. Гаврош курил, зажав между большим и указательным пальцем самокрутку. — Ты не бойся, — сказал Гаврош. — Тебя-то туда никто не пошлет. А я тоже что-нибудь придумаю. Может, сбегу. Все у нас будет хорошо. Бомбежки почти каждую ночь загоняли обитателей Дома в подвал. Они обжились там, устроились в тесноте, привыкли к запаху земли. Почти никто не плакал. Они разговаривали шепотом, шутили и гнали страхи от себя и соседей. Он сидел в одном и том же углу, слушал гул голосов. Скоро ему начало казаться, что под подвалом есть что-то еще. Другая сторона. Тоже Дом. Только кругом не руины, а пряничные домики и деревья. На деревьях сидят кошки. И нет бомб, солдат и душного подвала. И там всегда лето и светло. Другая сторона Дома. Обратная. Изнаночная. Он начал придумывать сказку про ту сторону Дома. Скелеты пробрались и туда, но он быстро справился с ними. Он записывал эту сказку, дал почитать Гаврошу, но тот, кажется, не понял ничего. Ему ужасно хотелось сказать, что они могут сбежать вместе. Туда, где нет бомбежек и подвалов. Жить в пряничном домике. И впервые Гаврош не понимал его и злился. Гаврош слушал мычание Доходяги, разбирал его каракули и силился понять, что это все значит. Таким он Доходягу никогда не видел. Он изменился. Стал чуть взрослее. Меньше спотыкался о свои ноги. А вот мычание его понимать стало труднее. Умей он говорить, можно было бы подумать, что он перешел на другой язык. Однажды, после особенно жуткой ночи в подвале, он нацарапал на стене гвоздем: «Идь Изнанк». Постоял немного и нарисовал рядом схему: прямоугольник подвала и стрелка вниз. Потом добавил рядом букву Г, чтобы Гаврош понял, что это послание ему. Через несколько дней его потеряли. Гаврош сам слазил в подвал — вдруг Юродивый остался там? — и сходил в Могильник, обошел двор и сараи, заглянул в гаражи и окрестные развалины. Юродивый исчез. Будто и не было его никогда. Остались его куклы, листки с обрывками слов и фраз, каракули на стенах. Взгляд Гавроша упал на надпись «Идь Изнанк» и непонятную схему рядом. И вдруг кусочки мозаики сложились в его голове. Он вспомнил все листы с каракулями, мычание Юродивого и начал о чем-то догадываться. Догадка пока была смутная, но была. И он улыбался, глядя на послание на стене. *** — А дальше-то? Не придумал? — спросил Волк. — Я и не придумывал. Говорю же, это она! Кузнечик кивнул в сторону подоконника, где все еще сидела кукла в розовом платье. Вчера утром они нашли ее там. Удивились. Но решили больше не трогать. А ночью Кузнечику показалось, что кукла говорит. — Ну да, — серьезно сказал Волк. — Обычная говорящая кукла. Каждый день тут валяются. Люблю, знаешь, чаю попить и с куклами побеседовать. — Да ну тебя! Кузнечик отвернулся к стене. Он был уверен, что это не сон и что он ничего не придумал. Все это было! Очень-очень давно, но было. А Волк не верил… — Ну ты чего, Кузнечик? Обиделся? Ну, извини! Я не хотел. У тебя хорошая история получилась! Только конец непонятный… Эй! Ты что? Да не дуйся! Ну, хочешь, я у Лося спрошу про этого Кукольника? Хотя он вряд ли тогда тут работал… Может, старшие что-нибудь слышали? О, знаю! Сестра Агата может знать. Ей же лет сто! Наверняка помнит! Эй, Кузнечик! Да хватит дуться, ну! Но Кузнечик уже смеялся. — Сто лет! Скажешь тоже! Ой, не могу! Да она бы тебя за такое… Ой! Ну ты даешь! Они смеялись, кричали «Ой, не могу!» и не заметили, как кукла в розовом платье исчезла с подоконника.