Глава 2

После седмицы в Синем лесу приходилось прищуривать глаза от яркого летнего солнца. От слез все плыло, поэтому Обережница вела, ориентируясь на цокот копыт Старушки, отскакивающий от мощеной дороги и почти сразу теряющийся за утренними трелями скворца. По обе стороны от дороги росли колосья пшеницы в сажень высотой, не меньше. В прошлом году, когда Обережница впервые увидела это достижение наукотворцев, она даже подходить боялась. Со временем, конечно, попривыкла, хотя сторониться не прекратила. Обережница старалась вести Старушку по середине дороги. Колеса повозки поизносились, и кто знает, как на них повлияет встреча с каменными подпорными стенками дороги или узкими канавками по бокам. А тормозить никак нельзя. Чем быстрее она выведет Годаря из забвения, тем лучше пройдет обряд для девушки и тем меньше сил заберет.  Скоро они доберутся до вполне себе человеческого места для отдыха, и можно будет насладиться горячим хлебом и прохладным квасом, вместо того чтобы довольствоваться сушеным мясом и запасами уже теплой воды из найденного накануне ручья.  В паре верст от заставы всегда располагалось хилое селение. Когда-то второпях выстроили несколько домов, чтобы размещать приехавших на службу. Заступники оставались здесь на пару-тройку месяцев. Их караул длился сутки, за которые они только и ходили по-над Частоколом, поправляя винтовку за спиной, да поглядывая на солнце, пытаясь определить, сколько осталось до конца дневальства. Изредка только открывали ворота для обережников и их спутников.  А когда приходило время новых заступников, прежние отправлялись к другим воротам или возвращались в центр. Для чего их гоняют туда-сюда Обережница не могла понять А вот почему заступнички мечтали попасть в сопровождающие к незамужней дочери великокняза было ясно как день. Хоть глазком бы увидеть скрытую от чужих глаз Любону, да потешить надежды о неземной любви.   Когда путники прошли поля, глаза девушки уже привыкли к солнечному свету.  Деревянные домики на краю дороги настолько завалились, будто того и гляди столкнутся друг с другом. Единственным пятном ухода и заботы среди домишек было двухэтажное здание. Свежевыкрашенные красные ставни, как раскрытые руки радушной хозяйки, обещали теплую постель и горячий отвар для спокойных сновидений.  Обережница подвела Старушку к коновязи у крыльца. Оставалось убедиться, что лошадь надежно привязана, и можно заняться возвращением Годаря из забвения. Медлить с этим нельзя. Чем дальше они от Частокола, тем дольше они с гражнином будут отсыпаться после, а им лучше бы не валяться в кровати все дни до запуска дирижабля.  Девушка подошла к задней части повозки, на ходу достав щепотку соли из мешочка на поясе. Она закрыла глаза, сосредоточиваясь на обряде и стараясь совладать с дыханием. Возвращения с каждым разом давались ей сложнее и требовали больше отдыха после. Вот закончит этот переход да спросит у Велимира, почему так может быть. Сейчас уже и не так страшно, если из великограда больше не выпустит. Может, она уже дитя в себе носит и наконец сама попросится никуда ее не засылать.   Обережница растерла несколько кристалликов в смоченных слюной пальцах, чтобы увеличить силу, сосредоточив ее на кончиках рук, и поднесла к губам Годаря, слегка коснувшись. Мужчина вздрогнул и повернул голову к девушке, уставился невидящим взглядом. Он медленно облизал губы, его дыхание участилось.  — За мной, — чеканя каждое слово, произнесла Обережница, выпрыгивая из душной кибитки. Годарь неуклюже встал с деревянной лавки и последовал за ней.  — Внутрь, — снова скомандовала девушка, указывая гражнину на дверь.  Он задержался на мгновение, будто обрел разум и мог решать: повиноваться ей или нет. Через мгновение странное наваждение спало, и диковинной походкой, словно он только узнал о том, что ноги ему даны для ходьбы, Годарь пошел к постоялому двору, а девушка — за ним по пятам. Все повязанные лентой Обережники способны управлять гражнинами в забвении. Без их контроля те превращались в легкую добычу для неудачи. И сломать ногу, наткнувшись на единственный за несколько верст камушек, было бы неудивительным событием. Гражнины шли, не зная куда.  Деревянные ступени крыльца совсем не скрипели под ногами путников. Девушка не успела занести кулак над дверью, как та резко распахнулась.  На пороге, заслоняя весь проём, стоял высокий мужчина. Старые лапти, как и повязанные сверху посеревшие от времени оничи, были заляпаны грязью. Мужчина неуклюже завязывал за спиной ленты белого передничка. Только он бросил взгляд на красную ленту, подвязывающую косу девушки, как сразу же стал походить на выброшенную из реки плотву: такой же мясистый, маленькие круглые глазки вытаращены, да ртом воздух хватает.  Он никак не сопротивлялся, когда девушка оттолкнула его и пропустила вперед Годаря.  Сколько десятилетий Балагур помогает с обрядом возвращения, а каждый раз пугается так, будто не знает, что будет дальше, да какая помощь от него может потребоваться. — Воды, хлеба. Что стоишь? — почти рыча, бросила она ему, усаживая на ближайший стул посла. Где-то сзади захлопали ящики, застучали стеклянные стаканы, пока Обережница ощупывала холодные руки спутника. Через тонкую сухую кожу проступали синие жилы, в которых слабо, но еще теплилась жизнь. Истории об обережниках, которые тянули с обрядом несколько дней, а потом не могли вернуть своих спутников из забвения, гулом перекрывали тихую мысль о том, что до Балагура резвый скакун довозил путника всего за пару часов. Не мог же Годарь так скоро после заставы закрыть глаза навечно? Кожа не истончилась и совсем не отливает бурым, как у  иссохших мертвецов, найденных пару вёсен назад на болотах близ восточных ворот Частокола. С шарканьем, на которое способны только коренастые люди, верящие в то, что они совсем не такие, Балагур подошел к путникам. На деревянном подносе, в середине которого лежала вязаная белая ткань, покоился небольшой кусок ржаного хлеба, а рядом стоял натертый до блеска стакан с водой. Балагуру надо бы в граде людей принимать, негоже ему тут любовь к чистоте растрачивать. Некому это оценить, кроме обережников. Да и те редко заглядывают.  Девушка схватила с подноса хлеб, оторвала кусок и поднесла к губам посла.  — Ешь, — отчеканила она, придерживая мужчину за затылок рукой-автоматоном, а второй рукой просовывая в рот хлеб. Затем, уже тише, добавила: — Хлебе для жизне.  Годарь не обратил ни на нее, ни на слова никакого внимания. Он не принюхался, как это обычно происходило во время возвращения. Не попытался хотя бы лизнуть краюшку, а только сидел с открытыми глазами.  Почему? По спине пробежал холодок. Девушка нахмурилась. Она попробовала надавить сильнее, но Годарь так плотно сжимал зубы, что, даже держа его за затылок, девушка никак не могла пропихнуть хлеб.  — Стой же, ты ему репу раздавишь! — закричал Балагур.  Обережница убрала руку с затылка, но не обернулась. Она села на корточки перед Годарем, смочила слюной пальцы и снова достала щепотку соли. Едва только коснувшись губ, сразу скомандовала:  — Открой рот.  Годарь не двинулся.  — Открой. Все вокруг замерло. Балагур задержал дыхание.  — Открой. Свой. Рот! — закричала девушка, вскакивая на ноги. Годарь моргнул и медленно перевел пустой взгляд на Обережницу. Взгляд диковинный, даже дикий. Уголки его губ медленно поползли вверх, но выражение лица не сулило ничего хорошего.  Девушка тряхнула головой, сбрасывая оцепенение. Дернула рукой-автоматоном, дожидаясь едва заметного блеска крошечного лезвия, которое появилось вместо большого пальца, и прыгнула на Годаря, сшибая его со стула. С грохотом, под крик Балагура, они приземлились на пол между столами. Годарь зашипел, оскалил острые зубы, когда Обережница сжала бедрами его тело.  Мужчина ужом извивался под ней, вцепился в руки и беспорядочно махал ногами. Безуспешные попытки ударить или укусить лишь сильнее его раззадоривали: движения становились ожесточеннее, пока на дрожащих ногах к нему не подошел Балагур. Вода брызнула во все стороны, как только стакан с перевернутого подноса приземлился на голову Годарю. Несколько капель попали на губы.  Хватая ртом воздух, мужчина на мгновение замешкался, а Обережница, успевшая провести ножом по ране, которая только начала затягиваться после Боли-Бошки, прижала руку к его губам. Едва на теплый язык попала кровь, девушка впихнула кусок хлеба в открывшийся рот и скомандовала: — Жуй. Быстро.  Годарь затих, всматриваясь в глаза Обережницы, будто волю собственную имел. Не получилось?  Измазанные кровью пальцы побелели. Мужчина резко обмяк, взгляд опустел, и только под ладонью Обережница ощущала медленные движения его челюсти. Миновало.  Балагур стоял притихнув и во все глаза смотрел, как девушка сначала медленно убрала руку, а потом села рядом с послом на корточки. Обережница подождала, пока кадык Годаря поднимется, резко опустится, и, дернув мужчину за руку, усадила того на полу.Не хотелось бы вывести гражнина из забвения, а потом поминать, потому что подавился хлебом.  Известный в Сезаграде распутник, не щадивший врагов, сейчас выглядел как огромная и давно брошенная ребенком кукла. Темные волосы, которые он первую половину пути любовно поправлял, повергли бы его в ужас. На шее красовался след от автоматона Обережницы. Никогда прежде никто не сопротивлялся возвращению, а тут принуждать пришлось. Еще и такого высокородного гостя.  — Еще воды? — неестественно прозвучал голос Балагура в тишине.  Девушка ничего не успела ответить. Годарь громко втянул носом воздух, взгляд осмыслился, и уже в следующую секунду мужчина, согнувшись, изрыгнул на пол хлеб вперемешку с желчью.  — Ему хватило, — ответила Обережница, тихо добавив: — Воде для возвращення.  Мужчина только успевал прерывисто дышать да кашлять между спазмами рвоты. Он опёрся руками на пол, слюна закапала на тыльную сторону ладоней. Предплечья ходили ходуном, а взгляд метался по комнате. Наконец он здесь.  Девушка облегченно выдохнула. Лицо расслабилось, тело накрыло тяжелым одеялом усталости. Она совсем ненадолго прикроет глаза. Вот так, чуть-чуть. Ей нужно не больше минуточки, чтобы перевести дух. Пока Годарь приходит в себя, она может позволить себе передохнуть впервые за…  *** Четыре седмицы. Именно столько длился самый долгий переход. Ей только-только вплели в косу красную ленту, как тут же отправили с таким же желторотым обережником в путь. Луна рождалась, зрела и снова пропадала, пока они вели через Синий лес нескольких светотворцев в самый дальний, южный Угоград. Совсем недавно те пустили ток по всей Среде, окутав город чудными темными веревками, словно какой-то паутиной, и уже отправились в самый жаркий город оплетать сетью и его. Говорили тогда, что они смогут наладить своим током холод в домах гражнинов Угограда. Чудно ли — на улице нестерпимая жара, а в помещении прохлада? Да не прочувствовать обережникам.  Вести через лес одного путника всегда легче, чем сопровождать толпу. В пути обережники почти не спят: бдят над гражнинами в их забвении и следят за нечистью. Духи чуют гражнинов через сотни верст, и ни один переход на памяти Обережницы не прошёл без нескольких сражений, и это она еще лучше многих уходила от боёв, ускользая от очередного болотника или кикиморы. Иные слуги гильдии таким похвастаться не могли. Они, наоборот, любили бравировать количеством сражений за день пути. Но такие схватки выматывали да задерживали. А силы были нужны для возвращения гражнина из забвения.  В тот далекий день Обережница смогла вернуть троих. И даже тогда у нее хватило сил после Обряда, цепляясь за стены дойти до постели и лечь. Без чьей-либо помощи.   А сейчас, лежа на мягкой перине под воздушным одеялом, больше похожим на облако, Обережница снова и снова прокручивала в голове последний Обряд. Почему его пришлось усилить, добавить заговор от нечисти, хотя Годарь вовсе ей не был? Почему она не смогла подчинить его сразу? Неужели слишком частые переходы через лес так сильно сказывались на ее силах?  Сколько ни болтали про тех самодуров, что дерзнуть решили, да не сразу спутников из забвения вывели, никто не говорил, что потом им пришлось кровь свою дать. Хотя Годарю ничего не угрожало, ведь Обережница совсем не тянула с его возвращением. А может, это все растущая внутри нее жизнь? Может, у них все-таки с Любомиром получилось, и теперь малыш напитывается ее силами? Хорошо, что Балагур не побоялся и отнес девушку в кровать. С Годарем он так же поступил? Уж лучше найти хозяина постоялого двора да узнать. И что она вообще разлеглась да разнежничалась? Обережница повернулась на мягком матраце, откидывая одеяло. Вставать совсем не хотелось, и, хоть они завершили переход, оставалось довезти посла до Среды и передать в руки великокнязя, получить за это плату и наконец отдохнуть. Но надолго ли ее хватит? Если не оправдаются её надежды, как пить дать, уже через неделю будет просить Велимира о том, чтобы ее отправили в путь.   Небольшая комнатка с выбеленными стенами сменилась полутемным коридором, полного хилых дверей, ничем не толще берестянок Сезаграда. Можно было бы стучаться в каждую да замирать от мысли «Не развалится?», но куда легче найти Балагура и спросить о ее спутнике. Да и кто знает, может, они уже и чаевничают внизу вместе? По деревянной лестнице девушка спустилась со второго этажа, миновала заставленный стульями и столами обеденный зал, уже прибранный после борьбы с Годарем, а затем зашла в смежную комнату, которая оказалась поварней. В нос ударил запах свежайшей выпечки, но кроме нескольких накрытых крышками блюд да самовара, она ничего не нашла. Через хрупкую дверь из светлого дерева, украшенную витражом, Обережница попала на задний двор. Солнце висело высоко в небе, как бывает в любой погожий день. Словно и не сдвинувшись с того места, где оно было, когда девушка и Годарь подъехали к постоялому двору. Она проспала целые сутки? Ясно, отчего так голодно.  Едкий запах курятника витал в воздухе, и в тишине двора громко раздалось одинокое квохтанье, которое подхватили все курицы. Внутренний двор, по которому беспорядочно сновали белые и серые птицы, был огорожен кольями по пояс девушке. Между ними, на уровне совсем немного ниже макушки наседки, зависли натянутые веревки. Курицы даже не понимали, что стоит только нагнуться чуть ниже, и они легко смогут убежать от топора повара. Почему они не замечают этого, а слепо следуют правилам? На одном из деревянных столбиков аккуратно висел белый передник Балагура. Девушка пересекла двор по выложенной камнями тропинке, переступила через веревку и оказалась в огороде, который хозяину постоялого двора явно был милее, чем размещение новых гостей. Если весь дом его был ухожен, то огород — залюблен до невозможности. Казалось, что даже торчащие из земли листья репы выстроились в ряд и блестят зеленью на солнце.  Обережница присмотрелась. В самом дальнем углу, по-над забором, в земле копался Балагур. Свободная рубаха прилипла к мокрой спине, и в свете яркого солнца отчетливо проступало пятно от пота.  — Доброго дня тебе.  — Девушка подошла ближе. — Годарь еще не очнулся? Балагур обернулся, прищурившись, увидел Обережницу, и резко выпрямился, вытирая руки о грязные штаны.  — Доброго дня, Обережница. Нет еще, спит ужо, да больше суток-то. А я вот решил поухаживать за саженцем новым, покаместь вы с путником в себя приходите. Там уже и завтрак в поварне ждет. — Он отошел от ровных грядок с торчащими оттуда зелеными кустиками. — Недалече из самой Среды привезли мне какое-то новье. Назвали таким чудным словом. Кар-то-фель! — торжественно протянул он по слогам. — Говаривают, в Среде его только что у самовара не едают заместо сладкого.  Он в молчаливом вопросе посмотрел на девушку, пока выходил из-за грядок. Обережница коротко кивнула, показывая полную незаинтересованность в делах домашних.  Застряв в захолустье на самом краю жизни и хоть какого-то своевременного развития, Балагур болтал, не обращая внимания на отсутствующий взгляд собеседницы. Бывало, он и с курочками беседовал, но те всегда так выпучивали тупые глазенки, что, пожалуй, даже у изголодавшегося по компании Балагура всякое желание разговора сразу пропадало. Да и убегали птицы часто не дослушав.  Они шли обратно к постоялому двору, когда, не закончив историю о появлении картофеля на огороде, Балагур перешел к более насущной теме: лютующая мошка изничтожила несколько вершков репы.  Прервав его на полуслове, дверь в постоялый двор распахнулась и ударилась о стену, грозя лишиться разноцветных стеклышек. Взлохмаченный, накинув на голые плечи халат, Годарь чуть ли не фыркал в проходе, будто уличная псина, раздразненная мальчишками. — Обережница! — он посмотрел на девушку, выпучив глаза. – Изволь объяснить, каким образом я мгновение назад ехал в повозке, а через секунду оказался в кровати! И кроме этого, почему я был не одет? Я не потерплю, чтобы кто-то, и уж тем более ты, меня трогали. Стул мне, срочно! Все тело ломит.   Обережница подняла бровь. А этот и не шепелявит так сильно, как все сезаградские. Жаль, что так быстро оклемался, да в себя поверил. А ее учили только нечисть усмирять, и совсем не рассказывали, что огромную часть пути придется общаться с теми, с кем она никогда не хотела бы и знакомиться.