44!

Воздух в гримёрной был густым и неподвижным, пах лаком для волос и дорогим парфюмом. Я закрепляла последнюю складку на его смокинге, и подушечки пальцев чувствовали каждый вдох, каждое движение его тела под шёлком. Он стоял недвижимо, глядя в своё отражение, но это был не тот улыбающийся чемпион с обложек. Его взгляд был пустым и уставшим от вечной необходимости быть безупречным. «Ещё чуть левее», — пробормотал он, и голос его прозвучал приглушённо, без привычной уверенности. Я послушно скользнула ладонью по его плечу, чтобы разгладить невидимую морщинку. Внезапно его рука накрыла мою, прижимая её к груди. Я почувствовала, как сильно и часто бьётся его сердце. «Хватит», — тихо, но твёрдо произнёс он, не отрывая взгляда от зеркала. Его пальцы сжали моё запястье — не причиняя боли, но не оставляя возможности возразить. Я замерла. «Льюис? Вам скоро выходить». «Я знаю». Наконец он повернул голову, и его глаза встретились с моими в отражении. В них пылала тёмная, незнакомая мне энергия. «Все они ждут увидеть икону. А ты... ты видишь другое, не так ли?» Он отпустил мою руку и медленно, не отрывая от меня взгляда, повернулся ко мне. «Раздень меня», — его голос был низким, почти шёпотом, но в нём звучал неоспоримый приказ. Мои пальцы дрогнули, когда я потянулась к его бабочке. Шёлковая лента беззвучно соскользнула на пол. Пуговицы жилета расстёгивались одна за другой под моими неуверенными прикосновениями. Он не помогал, лишь наблюдал, как его безупречный образ медленно рушится. Когда я добралась до пояса брюк, его рука снова легла на мою, останавливая. «Нет. Встань на колени». Его слова повисли в воздухе, густые и властные. В его глазах я прочитала не унижение, а глубочайшее, пугающее доверие. Он отдавал мне контроль. Позволял увидеть того Льюиса, которого никто не видел — сломленного грузом собственного совершенства. Я медленно опустилась перед ним. Пальцы расстегнули ремень, затем ширинку. Я чувствовала его тяжёлый взгляд на себе. «Смотри на меня», — снова приказал он, и в его голосе впервые прозвучала хрипотца. Я подняла голову. Он стоял надомной, уже не бог, а просто мужчина. Его грудь тяжело вздымалась. «Ты видишь?» — его голос дрогнул. «Ты видишь меня настоящего?» «Да», — выдохнула я. «Я вижу». И тогда его сдержанность рухнула окончательно. Он резко притянул меня к себе, его губы нашли мои в жёстком, почти жестоком поцелуе. В нём не было ни капли нежности, лишь годами сдерживаемая ярость и отчаянная потребность вырваться на свободу. Он срывал с меня одежду, его руки были грубы и поспешны, а дыхание обжигало кожу. Он прижал меня к прохладной стене, его тело, сильное и могучее, полностью подавило моё. Он вошёл в меня резко, без прелюдий, с низким, сдавленным стоном, вырвавшимся из самой глубины его груди. Это не было любовью. Это было наказанием, посвящением, актом разрушения собственного идеала. Его движения были жёсткими, почти яростными. Он трахал меня с отчаянием человека, который, наконец, сорвал с себя все оковы. Его пальцы впивались в мои бёдра, оставляя следы, его рот прижимался к моей шее, заглушая его собственные хриплые возгласы. «Говори, кого ты видишь?» — прошипел он мне в ухо, ритмично вгоняя в меня себя всё глубже и глубже. «Тебя! — было всё, что я могла выдохнуть, цепляясь за его плечи. — Только тебя!» Его тело напряглось, и он с силой, от которой у меня потемнело в глазах, достиг пика, изливая в меня всю свою боль, гнев и усталость. Он не двигался несколько мгновений, тяжело дыша, его лоб прижался к моему плечу. А потом он медленно отстранился. Его взгляд был чистым, опустошённым, но спокойным. Он мягко, почти нежно, провёл рукой по моей щеке. «Спасибо», — тихо сказал он. Он снова стал собой, потому что я позволила ему перестать быть богом.