…

сердце бессмертной — поймано в волчий капкан, твоё же не отдастся даже молящей смерти, ведя её эссенциями своих кровоточащих ран по столетиям путями замыкающейся круговерти, а хотелось бы остановиться… прижаться бренным к холодному камню, чувствовать прах, осевший болью в трещинках на губах, желать свирепого пламени, чтоб стало саванной тканью, и остаться в вечности той, возложенной в багровых цветах, распустившихся в иных эпохах, когда кровь была приторно вязче, когда бьющееся отвергало вонзённую в чрево сталь, а её глаза… её глаза… заводили шестерёнки там, где спрятался ларчик, заполняя разум пьянящей аморфностью, и слова льющиеся по опустевшим венам горчили на языке твердящих, что вечность — это закрытые мгновением веки, и когда скатятся сбережённые слёзы по бледной щеке, тогда-то и ощутится сполна клятвенное «навеки»… что обратится проклятием, когда расступится мгла, пройдя тысячный путь меж спящих давно миров, он пойдёт навстречу той, кто, казалось, и не ушла, снимая покров, где дремала напевом любовь… но необратимое — иллюзия прожитого вечной скорбью, знающего, что не найти покоя даже в проклятых небесах, и отдастся им, — они и были эпохальной юдолью, а сердце… всё же осталось там, в заснеженном поле, застывшим смертью в глазах…