Дилемма

Смотреть вниз было страшно. Не противно, не смешно, не пошло, а именно страшно. Антону было плевать на свое тело в большем счёте. Неважно на сколько он тощий, на сколько высокий или низкий, насколько много на нем шрамов. Ему было лишь страшно смотреть вниз. Зеркало казалось предательски высоким, не во весь рост, но парень (если он вообще парень) мог увидеть себя по ягодицы. Что там было? Это даже нельзя было назвать чем то средним между женским половым органом и мужским. Он не мог описать этого, так же, как и не мог сказать, что это такое на самом деле. Антон старался игнорировать тот факт что вся его грудь плоская, не просто не имела формы, рельефа, а именно что на ней не было ни каких признаков того, что это грудь, а не просто гладкая кожа. Зарождался ли он в матери хотя бы какой то сущностью? Если даже его тело не хочет быть чем то, захочет ли он сам быть кем то? Это видоизмененный вопрос "кто я?". От лица человека, который не понимает свой пол, свое тело, свои движения, у которого мозг не принимает саму его физическую сущность, наружу. Сложно? Сложно. Смирился? "Наверное скоро получится!" — говорит он себе уже двадцать с лишним лет. По крайней мере у него нет той груди, о коей жалуется Безымянная. Нет тяжелой, как правило уже для многих ненужной, через чур секселюзированной ноши. Вода плескалась вокруг его кожи, мягко окутывая его теплом. Это все что он хочет получить после 6-ти дней работы безвывоздно. В ванной было так тихо, что можно было услышать тихий голосок Безымянной, которая что то смотрела по телевизору с крохой. Это заметно расслабило Антона. Её голос умел каким то магическим образом убаюкивать его. И в его квартире она смотрелась хорошо, как родная, как будто она должна быть именно тут. Тут и только тут. С парнем, вместе гнить на пустынной кухне. Теперь он просто откисал в горячей водичке, было так тепло, мягко, впервые тихо и спокойно. Было хорошо. Антон открыл глаза из-за пощипывания в локтях. Ух ты ж, ёб твою мать, сколько он так просидел? Вода уже успела остыть. Не холодно, но и приятным времяпровождением это сейчас уже не назовешь. Он слил воду и включил кран от душа, что бы быстро вернуть горячую температуру. В тоже время он принялся мыться, дотянувшись до первого же шампуня, запах которого выбирала девушка. (Ей хотелось нюхать вкусного возлюбленного (и что, что он почти всегда пах прокурено).) Закончив водные процедуры, он, с неким отвращением, взглянул на воду вокруг и свои руки. Что на него нашло он так и не понял, но просто отмахнулся. Антон давно не понимал что с ним и почему именно с ним. Остаётся только смириться. И вот он снова стоит на против зеркала. И вновь смотрит в свои же черные впалые глаза. Зубная паста была нанесена на дешёвую щётку и ему стоило приступить к чистке, но руки предательски болели. Напряжённое чирканье ручки целыми днями давало о себе знать. Скоро он привыкнет, скоро он привыкнет, даже если он пытается привыкнуть с первого класса, но он сможет свыкнуться. С этими мыслями Тоня выплюнул пасту из своего рта. Вместо белой пены в ванне красовалась алая вязкая капля. То самое чувство когда поздно вечером чистишь зубы до крови в десне. Он оскалился, рассматривая ровный ряд зубов. И правда десна была красной, воспалённой и уже кровоточила, ему стоит перестать курить и сжигать свой рот. Вот щас он так подумает, и ничего в итоге не поменяется. У него малая доля выдержки, слабая сила воли, сильное желание. Ему плохо. Он чувствует как ему становится плохо. Живот сильно заныл и заболел, то ли от голода, то ли просто потому что, а голова пошла кругом. Таблетки, выпитые им недавно начали выходить наружу, никакой витамин D или глицин уже не перекрывал его состояние. Последствия передозировки, как таблеток, так и веществ, сильно ударили по уставшей сухой глотке, выворачивая ее наискосок, грубо, совершенно не жалея парня. Его ноги тут же подкосились, руки не смогли схватить ни один угол столешницы. Пальцы Тоня уже не чувствовал. И все что ему оставалось это свалиться как сырая тряпка на пол, скатиться как смятый шарик бумаги со стола, слиться по стене как не пролитые сухие слезы, как сукровица из широкой шипящей раны. И сейчас сидя на ледяном полу, корчась от алгии и жалких мук, вызванных им самим же, слизывая с губ, текущую из носа, солёную кровь, захлёбываясь в собственной липкой слюне, еле как держа открытыми красные завалившиеся назад в экстазе боли глаза, терпя немощь от порезов на руках — Антон все равно искреннее улыбался. Ведь он слышал смех Безымянной.