Часть 1

      В комнате темно. Непривычно темно — ангел привык различать мельчайшие переливы спектра, а теперь ограничен лишь зрением сосуда. Подавляющие силу сигилы не оставляют ни шанса.       Но дело даже не в зрении. Не в темноте вокруг. Он прикован к креслу и не имеет ни малейшего шанса вырваться. Может лишь бессильно биться в оковах. Самандриэль не может спастись сам. Может лишь надеяться на помощь братьев.       Кожу прорезает лезвие клинка, обжигая саму его сущность, — и ангел кричит. Не сдерживаясь. Уже не сдерживаясь. Не видит смысла тратить на это силы.       Зачем изображать мужество, если уже сломался? Если в обмен на краткое отсутствие боли выдал информацию, важную для Небес. Имена тех, кого должен был защищать. Пророков. А вместо этого — отдал их демону. Одного за другим. Лишь бы клинок перестал приносить невыносимую боль.       Самандриэль — воин. Верил, что умеет терпеть боль. Получал раны и наносил их. Терял товарищей по гарнизону и думал, что это предел возможных страданий. Но нет. Он просто не подозревал об этом. Раны, наносимые палачом, причиняют куда большую боль, чем полученные в бою.       И самое страшное — даже то, что Самандриэль сломался, то, что он выдал требуемую информацию, не остановило пытки. Демон просто наслаждается его криками. Получает удовольствие от причиняемой им боли. Смеётся.       Тот момент, когда муки наконец прекращаются, кажется блаженством. Остаётся только кровь, медленно сочащаяся из ран и стягивающая кожу, да ноющая благодать.       Он один.       Самандриэль молится. Зовёт хоть кого-нибудь, понимая, что это бесполезно. Штырь, вбитый в голову, надёжно блокирует связь, а силы заперты сигилами.       Страх — липкий и холодный — просачивается под кожу. Никогда раньше ангел не чувствовал, что такое холод.       Вместе со страхом приходит отчаяние. И решимость.       Самандриэль знает: он вновь не выдержит. Ответит на следующий вопрос демона. Разница лишь в том, сколько усилий приложит палач, прежде чем он заговорит.       Раны затягиваются медленно, но регенерация всё ещё работает. Может быть…       Надежда вспыхивает внутри — отчаянная, но яркая. Его силы блокированы снаружи, но внутри собственного сосуда он ещё может ими пользоваться. Да, слабо, но этого достаточно, чтобы вытолкнуть из себя металл.       С глухим звоном штырь падает на бетон.       Сейчас он может позвать. Выплеснуть боль и отчаяние. Надеяться, что братья успеют до того, как вернётся демон.       Не успевают. Теперь штырей больше. И палач другой.       Всё меняется слишком быстро. Самандриэль теряет контроль над телом. Он видит. Слышит. Чувствует боль. Но с каждым поворотом винта, вкручивающегося в его череп, с губ ангела срываются слова.       Он говорит то, о чём сам даже не подозревал. Его собственная суть предаёт его, и Самандриэль выдаёт тайны Небес. Одну за другой.       Попытки сопротивляться — бессмысленны. Бесполезны. Тело не слушается, а с губ монотонно срываются фразы, которые могут стоить жизни его братьям.       Пусть его ждёт смертный приговор. Самандриэль предал Небеса. Но братья ни в чём не виноваты. Они не должны погибнуть.       Сознание обрывается рывком. Тьма забвения становится спасением. Очнувшись, ангел ощущает знакомое прикосновение. Безопасное. Дарящее надежду. Брат. Наставник. Кастиэль.       Тот аккуратно, один за другим, вытаскивает винты, стирая боль.       Он спасён. Или… нет? Для Небес Самандриэль теперь предатель. После всего сказанного им путь домой означает одно — смерть. Но жить так хочется. Можно же остаться на земле?       И ангел просит. Умоляет. Рассказывает всё, что вспомнил под пытками.       Надеется на понимание, ощущая безопасность от рук старого друга.       Клинок входит в тело неожиданно. И самая яркая, самая острая вспышка боли, испытанная им, обрывается темнотой.