Часть 1

Где прибывает Луна, когда убывает здесь? Кому светит, ярко ли, бледно, каким лугам и чьим глазам, когда исчезает для нас? Чья полнота отвечает нашей пустоте, кто созерцает сияющее совершенство, когда к нам обращëн еë чёрный лик — присутствие в отсутствии? Для Георгия в этом не было тайны. Боль его поутихла, но обманываться не стоило. В первый раз такой же прилив сил обнадëжил Георгия. Тогда его несли на носилках, медленно и бережно, стараясь не поревожить ран. Меч его лежал рядом. Женщины подходили, чтобы положить Георгию на грудь цветы и душистые травы, зелёные ветви. Он помнил, как переходили ручей, как пела и смеялась вода. И как хотелось зачерпнуть еë, студëную, прозрачную, ладонями, умыть горящее лицо. Тогда Георгий поднялся на носилках, и туман перед глазами растаял, открывая знакомую дорогу и милые крыши, зелёные поля и пышные сады — и вспыхнувшее, рванувшееся ввысь сердце его успокоилось навсегда. Теперь Георгий знал, что верным знаком были не слабость и не возвратившаяся на миг сила, не оцепение и не оживление. Всё кончено, когда сам источник сознания и внимания уходит, перетекает к Другому — и вот уже не Георгий смотрит на беспечный мир, а некто, высокий, как небо, которое одно могло Его вместить, чëрный, ибо Сам и есть тьма, — на Георгия, сначала сочувственно, а потом почти равнодушно, как на износившиеся одежды. Но стоило Ему перевести взгляд — и тот, на кого Он смотрел, становился Георгием не в меньшей степени, чем сам Георгий. Всё оставалось позади. Огромным усилием он поднялся с постели. В лекарствах больше не было смысла — раствор оранжевого, мерзкого на вкус порошка Георгий выпил скорее из дисциплины. Он хотел ещё прогуляться. Благо, квартира была на первом этаже, но всё же каждый шаг давался нелегко. Тонкий месяц в звёздном венце повис над зацветающими липами. Георгий жадно вдохнул. Пусть так — но где-то далеко Луна как раз начинала таять, потеряв ровно столько, на сколько проявилась здесь. Там, среди высоких, едва не в рост взрослого человека, трав, бродил кто-то, бывший Георгием меньше разве что на ту же меру. И ласков был, словно материнский взгляд, этот мягкий серебристый свет. Плакала, жаловалась дудочка на вольных тех лугах, и Георгий понимал, о чëм. Он нарвал липового цвета, чтобы положить себе в постель. У подъезда Георгий остановился, застигнутый неясным чувством. Птицы замолчали, и нездешняя дудочка затихла, померкло небо и все его звëзды. Лишь месяц горел, раскалённый, беспощадный. Чего-то не хватало, и в своём отсутствии это нечто кричало. Прочее же мирно дремало. "Это меня не хватает, — пришло ему, как приходит боль, — ни здесь, ни там". И словно в ответ, мыслью за пределами слов, речью немыслимого прозвучало: — Тебя нет, не было и не будет никогда. — Ты — только мой дурной сон, — отозвалась ослепительная невидимая Луна.