d37eRm1n@ti0#

Тишина, наступившая после визита к психиатру, оказалась обманчивой. Неделя пролетела в странном полусне. Вспышки животного страха и истерики сменились глухой, апатичной усталостью. Вивиан будто снова выгорала изнутри, как когда-то давно. Телефон опять звонил по ночам с прежней настойчивостью, в трубке по-прежнему слышалось тяжёлое дыхание и шёпот, а на экране то и дело всплывали новые фотографии. Вот только она больше не вскакивала с постели с диким сердцебиением, не швыряла телефон в стену, крича проклятия в трубку. Вместо этого Ив просто лежала и смотрела в потолок, слушая, будто это был фоновый шум, неприятный, но неизбежный, позволяя леденящему ужасу омывать себя. Всё равно ей никто не верит. Эта мысль, сначала горькая и отчаянная, постепенно превратилась в своеобразное оправдание, в кокон, в который она заворачивалась, чтобы не сойти с ума окончательно. СмИр3н1Е. Она перестала задёргивать шторы наглухо и проверять, на все ли замки закрыта дверь. Иногда, краем глаза, девушка замечала движение под окнами — ту самую знакомую тень. Раньше от этого кровь стыла в жилах, по спине бежали ледяные мурашки, заставляя останавливаться в ступоре, а теперь она просто отворачивалась, шумно сглатывая. Это была капитуляция. Её паранойя, достигнув пика, начала медленно сходить на нет, вытесняемая странным, вынужденным смирением. Она привыкла. Когда стало совсем плевать, Вивиан вновь начала прогуливаться ночами к любимому парку. Так было и сегодня. Это словно был вызов самой себе, попытка вернуть подобие контроля над своей жизнью. Воздух был прохладным и свежим, пахло мокрой листвой и сырой землёй. Она шла по знакомым дорожкам, глуша в голове навязчивую мысль, что за каждым деревом может таиться Он. Нет. Никакого «Он» не существует. Это плод её больного воображения, наваждение, порождённое одиночеством и болью. Ив чувствовала на себе чужой взгляд — прожигающий, липкий, — но усилием воли заставляла себя не оборачиваться, не ускорять шаг. Лишь дышала тише, словно это могло спрятать её от ненасытных глаз. Эта внутренняя борьба была изматывающей. Она пыталась вспомнить ощущение беззаботности, с которым когда-то бродила здесь, но воспоминания ускользали, затянутые серой дымкой, словно их и вовсе не существовало. Прогулка не принесла облегчения. Лишь усугубила чувство потерянности, поселив в груди новый комок тревоги. Вернувшись домой, Лэнгдон щёлкнула выключателем, и свет мягко залил прихожую. Прошла в спальню, замерев в двери. Боже. На белоснежной наволочке лежал цветок. Нежный, бархатистый, тёмно-фиолетовый, почти чёрный в полумраке. Клематис. Его заострённые лепестки были идеальной формы, будто только что распустились. Он лежал там как самая чудовищная из возможных «любовных» записок, как изощрённая насмешка. Она шагнула вперед на негнущихся ногах, медленно поднимая подарок. Клематис — садовая лиана — словно был прямым издевательством над ней, посланием. Казалось, Он ассоциировал себя с этим растением, был этой лианой. Она представила его — не как человека, а как нечто гибкое, цепкое. Нечто, что начинается с едва заметного ростка — ощущения взгляда в парке, мимолетного чувства беспокойства. Потом появляются первые усики — тень под окном, шорох за спиной. Они хрупкие, их можно было бы оторвать, если бы заметить сразу. Но она не заметила, а потом уже стало слишком поздно. Лиана начинает расти. Быстро и неудержимо. Её тонкие, но невероятно прочные стебли обвивают всё вокруг. Оплетают ручку двери, обвивают телефон, мысли. Каждый новый звонок, каждое фото, каждый шёпот в трубке — это новый виток, новый слой этой петли. Они обвили распорядок дня, заставив Вивиан проверять замки по три раза. Обвили её сны, наполнив их кошмарами. В конце концов, обвили её сердце, сжимая его в ледяном комке страха каждый раз, когда звонил телефон. Она была опутана им так туго, что не могла сделать вдох, не почувствовав давления. Он не просто преследовал её. Он сформировал её новую реальность, став её каркасом, уродливой опорой. И этот цветок… этот прекрасный, ядовитый цветок был сутью. Тем, ради чего лиана растёт и живёт. Его одержимостью. Описанием всей сути их отношений. Сердце Вивиан на секунду остановилось, а затем рванулось в бешеном стуке, отдаваясь глухими ударами в висках. В горле пересохло. Это не было похоже на всё предыдущее. Это было материальное. Реальное. Физическое доказательство, которое она так отчаянно искала. — Он был здесь. В моём доме. В моей спальне, пока я пыталась убедить себя, что он — мираж. Голова начала кружиться от удушающей паники. Диссонанс между верой в своё безумие и этим осязаемым доказательством был слишком велик. Может, она сама сорвала и принесла его сюда? Рациональная часть мозга, та, что не была отравлена страхом и чужим осуждением, кричала обратное. Дверь была заперта. Цветок не мог возникнуть из ниоткуда. И тогда девушку осенило. Парк. Она видела эти лианы, обвивавшие чугунную арку у центральной аллеи. Тёмно-фиолетовые цветы, точно такие же. Адреналин, забытый за неделю апатии, ударил в голову, сметая всё на своём пути. Страх, яростный и животный, вернулся, но теперь был куда больше очищен от сомнений. Не думая об опасности, не глядя по сторонам, она выскочила из дома и помчалась обратно в парк. Ноги подкашивались, всё тело трясло, а в ушах стоял ветер и её собственное прерывистое дыхание. Она подбежала к арке. В свете фонаря лианы клематиса отбрасывали причудливые тени. Казалось, ничего не изменилось, вот только… Среди идеальной россыпи один стебель был обломан неровно, небрежно, будто цветок сорвали впопыхах. Последняя надежда рухнула и разбилась вдребезги. Это не паранойя. Это не игра воображения. Он настоящий. Он следит за ней постоянно, в любом месте, в котором она находится. Он проник в её дом, словно всегда оказываясь на шаг впереди, пользуясь её временной расслабленностью. Получается, ушёл за секунды до её возвращения? А может… может, Он всё ещё в её спальне? Мысль была настолько чудовищной, что у Вивиан перехватило дыхание, и она неосознанно схватилась за шею. Теперь она боялась идти домой. Боялась, что за дверью, в тени коридора, Он ждёт её. Боялась прикосновения, влажного дыхания, этого шёпота в телефонной трубке, который теперь может прозвучать прямо за её ухом. Она стояла, прислонившись к холодной арке. Весь мир сузился до этого обломанного стебля и страха возвращения в собственный дом, который больше не был крепостью. Скорее, ловушкой. Он наблюдал. Из своей привычной засады в кустах видел, как девушка вышла из дома — это была неожиданная удача, нарушившая скучную неделю её затворничества. Удача, вызвавшая в нём новую волну восторга и эйфории. Он снова видит её — свою собственность и музу. Он видел, как спокойно она гуляла, стараясь не смотреть по сторонам, не поддаваться панике, и странная злость шевельнулась в нём. Она привыкла, перестала бояться так сильно, и это было невыносимо. Хотелось вернуть тот первобытный, сладкий ужас, который она начала забывать. Он видел, как стремительно она выбежала из дома, направляясь обратно в парк. Слышал её рваное дыхание, ласкающее уши. Представлял испуг на её лице и расплывался в улыбке. Адреналин ударил и в него, пряный и пьянящий. Он следовал за ней бесшумной тенью, пока камера жадно ловила каждый момент её страха. Щелчок. Ещё один щелчок. Бесценные кадры отчаяния. Он был на пике экстаза, когда вернулся к себе. Возбуждение, горячее и липкое, разливалось по всему телу. Открыв свежие снимки, шумно выдохнул, трясущимися пальцами приблизив её лицо, искажённое страхом. Это было именно то, чего он так желал. Рука потянулась вниз, к штанам, и он судорожно сжал возбуждённую плоть сквозь ткань, запрокидывая голову. Перед глазами вновь всплыло выражение её лица, которое, казалось, уже было выжжено на сетчатке. Такое прекрасное в своём ужасе. Её страх был самым сильным афродизиаком. С потрескавшихся губ сорвался протяжный стон, когда рука скользнула под резинку штанов, сжав член через ткань белья. Он представлял, как она сейчас рыдает, как прижимается спиной к двери, боясь каждого шороха. И это было до безумия вкусно. Высшая точка наслаждения — власть, абсолютная и неоспоримая. Он был богом её испуганного мира, центром её Вселенной, и эта мысль заставляла руку скользить по члену резче и отчаяннее. Она боялась только его. Зависела от его решений и действий. Была так сексуальна и уязвима в собственной беспомощности. Весь его мир теперь точно сузился до её страха.

***

Эйдан больше не видел смысла. Сама жизнь выцвела, став фоном для единственного, что осталось — всепоглощающей скорби. Каждый день ровно в 21:47 — время, которое ему сообщили по телефону, — он умирал. Не метафорически, а по-настоящему: ледяная волна поднималась от кончиков пальцев, сжимая сердце, а в ушах стоял оглушительный грохот. Он замирал, не дыша, снова и снова пытаясь прочувствовать тот последний миг, который забрал у его матери будущее. Внутри него бушевали две стихии: неконтролируемый гнев, белая горячка ярости, направленная на того, чьего имени и лица он не знал, но чей образ он лепил в своём воображении, и тут же — удушающая, горькая волна печали, которая накатывала, заливая гнев, оставляя после себя лишь выжженную пустыню отчаяния. Он винил водителя. Винил себя. Винил весь мир за смерть его матери. Выплеснуть это не получалось. Напряжение копилось, как гной в ране, и единственным, способным хоть как-то очистить её, оказалось спиртное. Эйдан начал пить. Это был не уход от реальности, а методичное самоуничтожение. Пил беспробудно, до отключки, а просыпался от дикой, раскалывающей череп боли и сухости во рту. Мир на несколько секунд обретал чёткость — и это было невыносимо. Он, пошатываясь, вставал и брёл на кухню, к следующей бутылке, следующей порции забвения. Молодой парень за короткий срок изменился до неузнаваемости: недельная щетина, впалые щёки и безжизненный взгляд. Пальцы судорожно сжимали раковину, и он чувствовал, как каждая клетка тела требовала ударить себя, выбить эту одержимость скорбью. Когда нахождение в доме стало совсем невыносимым, он начал сбегать. Уходил в город, желая найти спокойствие среди людей. Бары, подвальные кабаки, откуда его вышвыривали, часто с рассечённой бровью или окровавленными костяшками — драка была глотком воздуха, возможностью почувствовать хоть что-то, кроме боли внутри. На улицах, среди равнодушной толпы, было легче. Ночевал в парках, подворотнях — всяко лучше, чем в удушающей коробке под названием «дом». Вот и сейчас он сидел на облупленной скамье в каком-то забытом сквере, зажав между колен почти пустую бутылку дешёвого пива. Сумерки сгущались, окрашивая мир в грязные оттенки серого. К нему подсел кто-то. Эйдан скосил глаза. Сфокусировавшись, отметил грязные ботинки и снова уставился в пространство перед собой, теряя интерес. Он уже поднёс бутылку к губам, когда услышал голос. Тихий, ровный, без единой ноты жалости или осуждения, он прорезал шум в ушах с неестественной чёткостью. — Боль — это не враг. Эйдан медленно повернул голову. Сосед сидел спокойно, его руки лежали на коленях ладонями вверх, а глаза были скрыты капюшоном. — Иногда она может привести к переосмыслению вещей, — продолжил незнакомец едва слышно. — Ты пытаешься заткнуть ей глотку алкоголем, но это бесполезно. Она — часть тебя. Он не предлагал сочувствия. Не бросался пустыми словами о том, что «всё наладится». Его слова не обесценивали его горе, а, наоборот, словно придавали ему некий странный, извращённый смысл. — Мир хочет, чтобы ты забыл, заглушил, двинулся дальше. Потому что он боится тех, кто принимает свою боль, — чужой голос перешёл на хриплый шёпот. — Я могу показать, как превратить эту боль в силу. И она станет твоим оружием, твоей сутью. И в тишине, среди осколков его собственной жизни, эти слова прозвучали не как бред незнакомца, а как единственное за последние недели предложение, имевшее смысл.

***

Мужчина вошёл в дом, медленно, с тихим скрипом закрывая за собой дверь. Густой, удушливый воздух ударил в ноздри — что-то родное вперемешку с металлическим запахом крови. Он вызвал судорожный, непроизвольный спазм в лёгких и последующий шумный вдох, наполняющий его тем, от чего он бежал все эти недели в больничной палате. Медленно, словно идя на эшафот, Лью заставил себя сделать первый шаг в сторону гостиной. Ноги были ватными, непослушными. Он не просто видел беспорядок. Ощущал его кожей. Осколки вазы, в которую мама любила ставить цветы. Опрокинутый торшер с разорванным абажуром. В голове, против его воли, всплывали обрывки воспоминаний той ночи, от которых неприятно, по-животному заныло внизу живота, а в горле встал тугой ком. Он бегло, почти панически оглядел некогда уютную гостиную. Находиться здесь было тяжело. Мужчина зашагал в сторону лестницы, ведущей наверх. Ступени, по которым он когда-то наперегонки бегал с Джеффом, теперь были грязными. Запекшаяся кровь местами впиталась в дерево, местами образовала липкие, тёмные пятна. Он вдруг замер, затаив дыхание. Сверху, едва уловимо, донёсся странный звук и сразу оборвался так же внезапно, как и появился. Оказавшись на втором этаже, Лью уже чётче услышал приглушённые уведомления, раздающиеся из комнаты брата. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, мужчина ворвался внутрь, с такой силой ударив плечом о деревянную дверь, что та с громким треском оставила небольшую вмятину в стене. Комната была погружена в полумрак. Экран компьютера слабо горел, отображая бесконечный, ядовитый поток гневных комментариев от незнакомых людей под фотографиями Джеффа. «Ублюдок», «Сдохни», «Гори в аду». Лью устало протёр глаза, отгоняя накатившиеся слёзы. Читать такое было больно. Ещё хуже было то, что эти слова оправданны. Как совместить образ того мальчика, который каждый раз с нетерпением ждал его приезда, с монстром, который способен был на такое? В попытках найти ответ, хоть какую-то зацепку, он медленно, с болезненной дотошностью стал осматривать комнату. На первый взгляд, всё как всегда — типичная берлога подростка с мусором и разбросанными вещами. Но кое-что всё же заинтересовало мужчину. Среди глянцевых лиц рок-музыкантов и киногероев выделялись самодельные рисунки, наспех набросанные на тетрадных листах. И чем дольше он вглядывался, тем больше их обнаруживал. Они были… повсюду, но вместе с тем словно сливались с комнатой. Сорвав один из них, Лью вгляделся в неаккуратные штрихи и кривые линии. «Ну и что это за хуйня?» — мысленно усмехнулся мужчина, удивляясь, как такое вообще могло взбрести в голову. На него смотрел безликий человек в чёрном… костюме? И таких рисунков, с небольшими вариациями, была целая куча. Одно и то же. Снова и снова. Да, Джефф действительно сошёл с ума. Безумие сейчас было единственным объяснением, потому что Лью не видел никакого смысла рисовать практически одно и то же в таких количествах. С очередным тяжёлым, прерывистым вздохом он сунул смятый рисунок в карман брюк. Мало ли, вдруг пригодится. Сел за рабочий стол, открывая раздел чатов в аккаунте брата. Какая мразь заставила Джеффа поднять нож на тех, кто дал ему жизнь? Для чего? Лью надеялся узнать это, поэтому отчаянно выискивал среди сотен новых сообщений от тех же незнакомцев хоть какую-то зацепку. Угрозы, проклятия, вопросы. Ничего больше. Мужчина внезапно замер, вглядываясь в один-единственный чат. Аккаунт пользователя неприметный, без аватарки. Дата последнего сообщения — та самая ночь, примерно за два часа до инцидента. Практически не дыша, Лью кликнул на чат, заходя в него. «Я сделаю то, что он просит» — единственные слова в этом чате от Джеффа. Все внутренности вдруг сжало от чего-то… неладного. Лью щёлкнул по профилю собеседника, но сайт показал ошибку и предложил перезагрузить страницу. Первая перезагрузка. Вторая. На третий раз экран погас, а системный блок зашипел и замолчал. Мужчина громко выругался. Вновь запустив систему и зайдя в чаты, он обнаружил, что диалога с тем неизвестным человеком уже не было. Лью яростно стукнул по столу и скривился от досады, от чего чуть слышно застонал — свежие швы давали о себе знать. Собираясь с мыслями, он облокотился на кресло, двумя пальцами устало потирая переносицу. Надо успокоиться, надо действовать рационально, но как он может? Мозг словно состоял из осколков, каждый из которых отражал свой фрагмент: окровавленное тело отца, пустые глаза матери, изуродованное лицо любимого младшего брата. Холод стали, вонзающейся в него. Чудовищный страх, парализовавший тогда всё тело. После — отчаянный толчок, крик, звон бьющегося стекла, и Джефф, летящий в ночь из окна второго этажа. Отрывками помнит момент, когда, истекая кровью, свалился с лестницы и выбежал на улицу, громко зовя на помощь. Сирены, слепящий свет прожекторов, реанимация и долгая темнота, из которой он вышел совсем другим человеком. От бессилия хотелось выть. Взгляд Лью бессмысленно скользнул по интерфейсу и резко замер на верхней строке. Обычный URL-адрес сайта куда-то исчез. Теперь там горел странный, оборванный текст, словно вирус повредил страницу. «h1X%ps://3×4mpl3.d4/7%82%D0%B5%D0%B1%D1%8F#0H_BC3GD@_C/\\E%D0%94!7» Он вгляделся. Сначала это казалось бессмысленным набором символов, но потом сознание стало вычленять обрывки, пытаясь сложить воедино. Левая часть ссылки была бесполезной, но правая… Среди этого цифрового хаоса проступали отличные от других очертания. Если прищуриться, то можно было разобрать в конце: 0H BC3GD@ C/\\ED!7. — Он… всегда… следит? — прочитал по слогам, сильнее нахмурившись. По спине пополз леденящий холод, не имеющий ничего общего с предыдущими ощущениями. Это была не ошибка. Послание или… предупреждение? Кто-то оставил эту надпись, вшитую в сам код сайта, который точно не должен так выглядеть. И самое ужасное было в осознании: эта надпись появилась после перезагрузки. Значит, была предназначена лично ему.