Часть 1

Тусклый свет канделябров в кабинете тайльрийского дворца отбрасывал дрожащие тени на лица двух императоров. Воздух был густ от запаха старого вина, воска и мужского соперничества, замаскированного под учтивость. — Ваше войско дисциплинированно, как часовой механизм, — говорил Александр I, медленно вращая бокал с бургундским. Его взгляд, светлый и пронзительный, изучал Наполеона с холодным любопытством. — Дисциплина — это лишь инструмент, — парировал Бонапарт, откинувшись на спинку кресла. Его пальцы барабанили по столешнице, выбивая нетерпеливую дробь. — Главное — дух. Огонь, который заставляет солдата забыть о смерти. Они парилили, два орла над картой Европы, каждый чувствовал напряжение, невысказанное желание либо сокрушить друг друга, либо найти точку соприкосновения столь же мощную, как и их амбиции. Дверь в кабинет бесшумно отворилась. В проеме возникла Жозефина. Она была похожа на тропический цветок, заблудившийся в мире стали и амбиций. В ее рыжих волосах играли отсветы пламени, а легкое муслиновое платье обрисовывало соблазнительные изгибы бедер и груди. — Месье? Я не помешала? — ее голос, мелодичный и с легкой креольской горчинкой, разлился по комнате, разбивая напряженную тишину. Наполеон взглянул на нее — и в его глазах вспыхнул знакомый ей огонь, смесь ревности, собственничества и неутолимой страсти. Александр же замер, впечатленный. Он слышлы о ее чарах, но реальность превзошла все слухи. — Вы никогда не можете помешать, моя дорогая, — произнес Наполеон, но в его тоне прозвучал не столько привет, сколько вызов. Жозефина скользнула в комнату, словно кошка. Она почувствовала напряжение между мужчинами, плотное, почти осязаемое, и ее внутренний демон шепнул ей, как его обратить в свою пользу. — Император Александр, — обратилась она к русскому царю, подходя ближе. — Мой муж забывает о светских манерах, затягивая столь серьезные беседы так поздно. Александр поднялся, взяв ее протянутую руку для поцелуя. Его губы коснулись ее кожи дольше, чем того требовал этикет. — Прелесть — вот что должно быть главным предметом обсуждения любой империи, — сказал он, не отрывая от нее взгляда. Наполеон наблюдал за этим молча, сжав челюсть. Ревность, его старый спутник, зашевелилась в груди. Но вместе с ней пришло и другое, более темное чувство — азарт. Идея обладания всегда была для него столь же важна, как и само обладание. А здесь, сейчас, обладание могло стать разделенным, а значит — удвоенной победой над этим северным соперником. Он резко встал и подошел к Жозефине сзади, обняв ее за талию, прижав ее спину к своей груди. — Моя Жозефина права. Дела империи могут подождать, — его голос стал низким, властным. Он смотрел на Александра поверх ее плеча. — А у нас здесь есть живое, прекрасное дело. Александр не отступил. Его собственное кровь, всегда сдерживаемая маской благородства, закипела. Вызов был брошен и принят. — Я полностью согласен, — тихо сказал он, делая шаг вперед. Жозефина замерла между ними, как между двумя жерновами истории. Ее сердце забилось чаще. Она чувствовала твердость Наполеона за спиной и видел желание в глазах Александра перед собой. Это была опасная игра, и она обожала опасность. Именно она сделала первый явный шаг. Она потянулась к Александру, запустив пальцы в его светлые волосы и притянув его губы к своим. Поцелуй был жадным, лишенным светской нежности. В то же время руки Наполеона скользнули с ее талии вверх, к груди, грубо мня ее через тонкую ткань платья. Он прижал ее сильнее к себе, и она почувствовала его растущее возбуждение в спину. Вскоре они оказались на массивном диване, обитом бархатом. Платье Жозефины было расторгнуто, сброшено на пол. Ее раздели, как завоеванную территорию. Наполеон, не теряя времени, пристроился перед ней на коленях, его руки раздвинули ее бедра, а язык и губы нашли ее клитор, заставляя ее вскрикнуть и выгнуться. Он действовал с яростной целеустремленностью, словно штурмуя неприступную крепость, желая доказать свое главенство в этом странном союзе. Александр, в свою очередь, занял позицию сзади. Его руки обхватили ее упругие ягодицы, он направил свой член, толстый и требовательный, к ее влагалищу и с одним мощным, лишенным церемоний толчком вошел в нее. Жозефина закричала снова, ее крик был поглощен губами Наполеона. Она оказалась в самой гуще бури, зажатая между двумя самыми могущественными мужчинами континента. Наполеон вылизывал ее с жадностью маньяка, его щетина царапала нежную кожу ее внутренней поверхности бедер. Александр же позади задавал ритм, его бедра бились о ее ягодицы с мерной, неумолимой силой, его дыхание было горячим у нее на шее. Они использовали ее тело как поле битвы, где соревновались не штыки и ядра, а плоть, похоть и воля. Она была центром этого урагана, ее крики и стоны — музыкой их соперничества. Наполеон довел ее до первой дрожащей разрядки, и в тот момент, когда ее тело содрогалось в конвульсиях, Александр, почувствовав судорожные сжатия ее внутренних мышц, издал низкий стон и, вонзившись в нее до самого основания, заполнил ее своим семенем. Наполеон, увидев это, с торжеством поднял голову. Его губы и подбородок блестели. Он встал, его собственный член, напряженный и готовый, требовал внимания. Он грубо развернул ослабевшую Жозефину, приставил к краю дивана и, глядя прямо в глаза Александру, который медленно отступал, наблюдая, вошел в ее все еще трепещущее, влажное лоно. Его движения были резкими, властными, меткими. Он не просто трахал ее, он ставил печать, заявлял о своих правах. Он излился в нее с глухим рыком, кусая ее за плечо, оставляя след. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием троих. Запах секса, пота и власти смешался с ароматом старого вина. Жозефина, опустошенная и исполненная, лежала между ними, ее тело было их общим трофеем и полем боя. Два императора, на мгновение объединенные ее плотью, снова смотрели друг на друга поверх ее головы. Война была ненадолго отложена. Но ни один из них не считал себя побежденным.