fall in love again and again

Осеняя листва опадает так же быстро, как тает первый поцелуй на истерзанных губах. На улице заметно холодает, а твоих объятий никогда не будет достаточно, потому что его — всегда теплее. Чанбин сидит на водительском, ты — рядом. Наблюдаете за ночным Каннамгу — блестит как настоящая обёртка от карамельки, — там кипит своя бурная жизнь; у реки Хан в отражении звёзды россыпью — ночные метки — светят так ярко-ярко. Он всегда любил это место, просто потому что оно — исключительно ваше. Вид здесь никогда не бывает одинаковым: меняется каждую ночь, потому Со любит дописывать происходящему свою историю, дополняя своими смешными комментариями. Стёклышки очков отражают мерцающий город, под тусклой лампой в салоне — гранёные тени у лица. Сегодня всё как-то по другому. Эта противная мысль забирается в подкорку всё быстрее и быстрее, нащупывая тумблер «осторожно — тревожно». На нём совсем нет лица. И ты знаешь, почему он такой. Но сильно донимать не станешь, как и задавать уйму глупых, ненужных сейчас вопросов. Аккуратно ладонью подползти к его, сцепиться в замочек, слегка пальцем поглаживая, — и всё — любым способом постараться отвести внимание от его угнетающих мыслей. Ты знаешь, почему он такой: знаешь о тоннах материала, над которыми он усердно работает в студии ночами напролёт; знаешь о том, как переживает, чтоб всегда и всем угодить; знаешь о строгих условиях компании — ведь картинку айдола нужно сохранять любыми способами, о чем они «заботятся» в первую очередь. А Бинни попросту забывает, что он тоже человек. Поднимает свои глаза в ониксовой оправе — блестящие, почти хрустальные. Мягкие кудри спадают на лоб небрежной челкой, хочется видеть их как можно чаще, ведь так больно они ему идут. Хочется бездумно глупо пошутить здесь — лишь бы увидеть его выразительные ямочки на щеках ещё хоть раз, такие любимые и родные. Такой добрый, мягкий, всегда плюшевый и домашний — в этом бесформенном худи на несколько размеров больше него, без единой капли макияжа — исключительно вне камер. Исключительно с тобой. Почти мишка. Твой мишка. Наклониться к нему ближе, чмокнуть в уголок вишнёвых губ, от чего расплывается Чанбин в лёгкой ухмылке. Перехватывает инициативу, к губам снова припадает, целуя на этот раз сильнее, глубже, так вязко — и почему-то так безнадёжно. От такого ощущения сердце удар пропускает, прежде чем отстраниться от любимого лица получается. Второй рукой завести к его виску, ловким движением аксессуар снимая. — Мне идёт? — проморгаться, привыкнуть, очки надевая. Чувствуешь, как что-то переполняет тебя изнутри, распирает где-то под рёбрами. — Очень, — усмехается, глядя, как тонкие дужки ложатся на переносицу, почти спадают. — Даже слишком. — Ты же знаешь, что я всегда рядом. Чанбин сразу улавливает, о чём речь. — Я просто думал, — тут же нервно закусывает губу, — если я буду работать усерднее, то может… — Тебя всегда достаточно. Несколько минут молчите так громко, что где-то в соседней вселенной взрываются звёзды. Одна за одной, не оставляя ничего взамен. Сгорают до конца. Чанбин встает со своего места, следом видишь, как обходит он машину спереди, приближаясь к твоему пассажирскому, а в горле почему-то застревает ком. Он открывает дверь, от чего в салон попадает поток прохладного воздуха — по коже начинают бегать мурашки — ворот пальто совсем не греет. Опять случайно задумываешься о том, как тепло в его всегда крепких руках. Через секунду ветер колышет пшеничные локоны, а дыхание сбивается от ощущения чужих рук на теле: сначала на затылке, затем — по спине, на талии. — Такой широкий, Бинни… Легкий чмок в макушку мог означать лишь одно — громоздкий ледник начинает стремительно таять. — Мы всё пройдём вместе. — пусть он знает, пусть он чувствует. Стоять бы так часами, наслаждаться этим сладостным ощущением в его руках, когда весь мир кажется до боли крохотным, да только нос краснеет от холода довольно сильно. — Я тебя так люблю, ты знаешь? Знаю. И буду любить ответно сильно, буду влюбляться как в первый раз, буду восхищаться, поддерживать и дорожить. До тех пор, пока единственная оставшаяся звезда в соседней вселенной не вспыхнет своей последней вспышкой.