•

      Наступил новый этап жизни для Кендес. Начало её взрослой жизни. Ей исполнилось восемнадцать лет и после окончания школы пора поступать в университет. Но, как оказалось, в университетах Дэнвилла не было факультета, где она хотела учиться. Поэтому пришлось отправить документы в другой город.       Это решение было принято не сразу. Кендес не хотела уезжать из родного города. По многим причинам: здесь её семья, друзья.       И он…       Об этом она старалась не думать. Это казалось слишком странным и неправильным. Доктор Хайнц Дуфеншмирц. Отец её подруги. Человек, который когда-то пугал, потом забавлял, а теперь вызывал что-то противоречивое и сильное…       Кендес не могла точно сказать, когда это началось. Возможно, в тот день, когда она пришла к Ванессе и увидела его в гостиной, когда он играл на гитаре. Его песня была грустной, и в лице было столько усталости и одиночества, что Кендес впервые почувствовала к нему не жалость, а желание быть рядом. Это было тихое притяжение, которое постепенно нарастало.       Она ни с кем не обсуждала это. Ни со Стейси, ни с мамой, и тем более с Ванессой. Даже себе вслух не признавалась.       «Он взрослый мужчина, Кендес. Отец твоей подруги. Что ты себе вообразила?»       Мысли о нём не уходили. Они сидели внутри, как торчащий осколок в коже, который постоянно пытаешься достать, но он не поддаётся. А если стараешься не трогать, он всё равно даёт о себе знать.       Болью.       Когда-то ей казалось, что она влюблена в Джереми. Но это была безобидная влюблённость больше из фантазии, чем из жизни. Они так и не стали встречаться, оставив между собой: улыбки, неловкие приветствия, редкие переписки, которые затихли в водовороте дней. Теперь, оглядываясь, Кендес понимала, что это к лучшему. Потому что иначе она бы никогда не услышала, как в её собственной груди звучало тяжёлое чувство, от которого трудно дышать. ***       Теперь собранный чемодан стоял у двери её комнаты. От этого просочилось в мыслях осознание, что всё действительно кончается. Завтра утром вылет на самолёте. Её ждёт новая жизнь, новый город, в котором никто не знает, кто такая Кендес Флинн, которая всю жизнь пыталась доказать миру, что она права и хоть чего-то стоит.       В последнюю неделю августа, перед отъездом, Кендес успела провести время с подругами и семьей, но ещё не попрощалась с ним. Стоило ли это того? Они не были настолько близки, чтобы это было уместно. Если бы не его дочь, они бы и не общались.       Да, когда Кендес приходила в корпорацию зла, Хайнц был дружелюбным и гостеприимным, иногда ворчливым (если он сильно занят, а эта девочка-подросток лезла к нему с расспросами, отвлекая от работы).       «Что это за штуковина? Для чего она нужна? Вы это сами придумали и построили?».       — Да-да, я сам. Девочка, вы, кажется, хотели с моей малышкой посмотреть фильм в комнате.       — Ох, извините. Больше не отвлекаю вас, мистер Дуфеншмирц.       Бывали и эпизоды, когда изобретатель был излишне болтлив, когда он не ждал своего заклятого врага, к примеру. Хайнц был более спокойным, чем обычно. Он мог часто звать их выпить чаю с пирожными по семейному рецепту или просто узнать, как проходят их дела.       «Я должна его увидеть! Плевать, что он подумает!»       Кендес вызвала такси и направилась в центр города, где стояло любимое здание напоминающее голову сводного брата. Автомобиль проехал знакомые улицы, с каждой минутой всё ближе и ближе к фиолетовому многоквартирному дому.       Когда она набрала код от подъезда, который когда-то ей дала Ванесса, девушка поднялась в лифте на последний этаж. Сердце стучало в висках, а коленки подрагивали от предстоящей встречи.       «Что я ему скажу? Этот визит без приглашения. Нужно что-то придумать».       У двери «Doofenshmirtz Evil Inc» она постояла несколько секунд, прежде чем нажать кнопку звонка. Дверь открылась не сразу. Увидев Хайнца, её сердце пропело быструю мелодию.       «Не верится, что я вижу его в последний раз».       — О, привет, подружка Ванессы! — раздался хрипловатый, немного торопливый голос.       — Здравствуйте, мистер Дуфеншмирц!       Хайнц стоял в лаборантом халате поверх водолазки и брюк и держал отвертку, на лице застыло явное удивление и доброе смущение.       — Какая неожиданность! Проходи, проходи.       Кендес ужасно обрадовалась разрешению войти и шагнула внутрь. В помещении пахло озоном, металлом и лёгким ароматом арбузного диффузора.       — Какими судьбами, Кендес? — спросил он, поворачиваясь к ней. — Ты… к Ванессе?       — Да, — быстро ответила она, стараясь, чтобы голос звучал естественно и не выдал ложь. — Хотела… с ней увидеться перед отъездом.       «С тобой… С тобой я хотела увидеться!»       — А-а… вы разминулись с ней, — протянул изобретатель, кивая. — Она не так давно ушла на свидание. — Он хотел добавить что-то ещё, но вдруг нахмурился. — Подожди. Что значит «перед отъездом»?       — Ну… я поступила в университет, который находится в другом городе. Завтра утром вылет.       — Завтра? — переспросил он, и в его голосе появилось то лёгкое растерянное удивление, как будто слова ударили позже, чем должны были. — Так скоро?       Девушка кивнула. Хайнц нахмурился, но потом словно вспомнил что-то, выпрямился и через силу улыбнулся.       — То есть, конечно, замечательно! Поздравляю, это… это прекрасно! Я рад за тебя, правда. Просто… — он запнулся, пытаясь подобрать фразу, — как-то неожиданно.       — Увы, в университетах нашего города нет факультета, на который я хотела попасть.       Хайнц принялся искать плюс из этой ситуации, как будто он успокаивает больше себя, чем её:       — Зато у тебя появится возможность попробовать всё новое! Это ли не здорово? — на слове «здорово» голос чуть не дрогнул.       Дуфеншмирц натянуто улыбнулся, сделал шаг к столу и тут же остановился, будто забыл, зачем пошёл. Пальцы нервно сжали инструмент, который он всё ещё держал в руке, потом он неуклюже сунул его в ближайший ящик.       — Да, наверное, — тихо выдохнула Кендес.       — Раз ты Ванессу не застала, может, чаю? — предложил учёный после короткой паузы.       — Это очень мило с вашей стороны, спасибо!       — Пустяки, — усмехнулся Хайнц, и, повернувшись, прошёл к кухне.       Она пошла за ним.       Кухня встретила их тёплым светом. Небо за окнами уже начало плавно готовиться к закату, и золотистые лучи ложились на всё: на металлические поверхности, на белый кафель, на его плечи. Он включил чайник и открыл верхний шкафчик.       — Чёрный или зелёный? — спросил он, не оборачиваясь.       — Чёрный, пожалуйста, — отозвалась гостья, садясь за стол.       Дуфеншмирц кивнул и занялся заваркой.       — Сахар?       — Нет, спасибо.       Он поставил на стол кружку с чёрным чаем, держа в руках свою с зелёным.       — Осторожно, горячий! — он сел напротив.       — Благодарю.       Некоторое время они молча пили чай. Кендес не знала, что говорить, но ощущала невыносимую потребность поговорить с Хайнцем хоть о чем-нибудь. Даже о том, что её никогда не интересовало. Пока есть шанс с ним поговорить, нужно использовать. Просто, чтобы слышать его голос и не молчать рядом с ним в последний раз.       Она сделала глоток, поставила чашку и, выдохнув, наконец заговорила:       — А вы когда-нибудь жалели, что выбрали именно науку, изобретения? — тихо спросила Кендес.       Мужчина покачал головой.       — Нет. Знаешь, что бы я ни делал, я всё равно изобретал бы. Даже если бы продавал фрукты, придумал бы машину, чтобы они не портились. Не могу я жить по-другому.       — Наверное, это здорово — знать, кто ты, — вздохнула Кендес. — Я, вот, пока в поиске себя.       — Не спеши, — ответил он мягко. — Иногда лучше не знать сразу. Если определить себя слишком рано, потом уже трудно стать кем-то ещё.       Хайнц взял свою кружку, сделал глоток и тихо добавил:       — Да и не в этом счастье. Счастье — это когда кто-то поддерживает и верит в тебя, даже если ты сам не веришь.       Кендес опустила глаза.       — Вы, наверное, правы.       — Конечно, я же взрослый! — усмехнулся изобретатель.       На кухне снова повисла тишина. Лучи солнца уже касались подоконника, красноватый свет ложился на его руки, на тонкие морщины у глаз, делая его лицо неожиданно мягким.       — Солнце садится, — тихо произнёс он, будто сам себе. — И хоть это необычайно красивое явление, оно угнетает…       — Почему?       — Потому что наводит меня на мысль, что всё имеет свойство заканчиваться.       — Так же, как и начинаться, — добавила девушка.       — Эм… Ну да… Не хочешь на балкон? Оттуда лучше видно солнце.       У неё радостно заблестели глаза от его предложения, и она энергично закивала.       Они вышли навстречу свежему воздуху. В нос ударил запах вечерней свежести, смешанный с ароматом цветов, которые росли у стены здания. Небо словно горело: малиновое и густое, будто натянутое над городом полотно, по которому кто-то провёл широкими мазками золота. На фоне этих красок всё казалось тише. Солнце медленно скрывалось за горизонтом. Его лучи цеплялись за окна соседних домов, за крышу, за её волосы, превращая каждый прядь в нить меди. Хайнц стоял, чуть поодаль, правее от Кендес, облокотившись локтями о перила.       — Это так красиво, — прошептала она, не в силах отвести взгляд.       — Согласен.       И Кендес вдруг поняла, что для них этот закат — это символ конца. Конца того, чему они не дали начаться.       Ветер чуть усилился, тронул край их одежды. Время, как и солнце, медленно опускалось, всё ниже и ближе к точке, из которой уже не вернуться. В какой-то момент Кендес повернула голову в его сторону. Профиль освещало уходящее солнце: скулы, лёгкая тень на подбородке, внимательный взгляд, устремлённый вдаль. Выражение его лица задумчивое, будто он не просто смотрел на закат, а прощался с чем-то.       С самим днём или с мыслью, которая будоражила сознание.       Она сделала осторожный шаг к нему. Дуфеншмирц заметил движение и посмотрел на неё, выпрямившись. В их взглядах пересеклось всё: удивление, неловкость, притяжение и страх. Кендес чувствовала, как бешено колотится сердце, щёки порозовели, а губы подрагивали от эмоционального напряжения.       — Вы бы… рассмеялись, если бы узнали, — выдохнула она наконец.       Мужчина чуть вздрогнул, возвращаясь в реальность из собственных мыслей.       — О чём ты?       Она подошла ещё ближе. Теперь между ними остались считанные сантиметры. Ей пришлось поднять голову, чтобы встретить настороженный взгляд. В его красивых глазах цвета океана отражалась тревога, грусть и немое ожидание.       — Я… влюблена в вас, — прошептала девушка.       Этот шёпот звучал громче, чем мог бы прозвучать крик.       Хайнц замер. Все вокруг словно затихло, а воздух между ними стал плотнее. Он не отстранился и не отвёл взгляда, лишь учащённая пульсация на шее выдавала его потрясение.       — Кендес… — сорвалось с его губ хриплым, почти беззвучным стоном. — Не нужно.       Но в его глазах, в той глубине, куда он не позволял заглянуть, была боль. Мука, которая месяцами грызла её саму. Она видела, как сжались его пальцы на перегородке.       — Простите… я просто не могла уехать, не сказав об этом… Всё это время… я думала, что схожу с ума, — голос её срывался, выдавая всю накопленную боль. — Каждый раз, приходя сюда… я будто разрывалась надвое. Мечтала об этом и боялась. А теперь… — Её дрожащая рука поднялась, — теперь, когда всё равно уезжаю… я хотя бы перестану себя корить за трусость.       Кендес прикоснулась пальцами к его лицу и прильнула к желанным губам. Сначала это происходило медленно и осторожно. Хайнц оцепенел, с силой сжимая правой рукой перила до побелевших костяшек. А затем, в нём словно переключили тумблер, потому что он ответил на поцелуй. Дуфеншмирц медленно опустил руку, неуверенно коснулся её талии, как будто проверяя, не сон ли это. Другая ладонь легла чуть выше, к спине, и Кендес почувствовала, как от этого прикосновения по телу прокатилась волна жара.       От него пахло чаем, озоном и лосьоном после бритья. Запах был невыносимо приятным и домашним. Губы Хайнца оказались мягкими и горячими. Он целовал её осторожно, будто боялся сделать им больно.       И всё равно Кендес не знала: отвечает он потому, что чувствует то же самое.       Или потому, что так мягче попрощаться и не ранить её отказом.       В этом поцелуе не было ни желания, ни отчаянной жадности. Боль от осознания, что это первый и последний раз. Боль от того, что их губы встретились слишком поздно, когда все пути были уже пройдены, а все мосты сожжены.       Он целовал её, и каждая клетка его тела кричала о протесте против этого прощания. Его рука на спине сжала складки летнего платья, прижимая её чуть ближе, в отчаянной попытке остановить утекающие сквозь пальцы секунды. Кендес ответила на это движение, вцепившись пальцами в ткань его лабораторного халата, чувствуя под ней твёрдые мышцы плеч. Для неё мир сузился до его запаха, который отныне будет преследовать её как призрак, как самое дорогое и самое мучительное воспоминание.       В её груди разорвалось что-то горячее. Слёзы, которых она не чувствовала, подступили к горлу, смешав солёный привкус с теплом его губ. Она ощутила, как дрожит его рука у неё на талии, будто он боролся сам с собой, пытаясь одновременно и удержать, и отпустить.       Их поцелуй замедлился, стал ещё более горьким. Хайнц сделал полшага назад, их лбы почти соприкоснулись. Он закрыл глаза.       — Почему всё самое важное происходит, когда уже поздно? — прошептала она.       — Солнышко, — так же шёпотом ответил Хайнц и большим пальцем смахнул слёзы с её щек. — Не плачь, пожалуйста.       — Я… я буду скучать.       И тогда девушка сорвалась. Тихие всхлипы перешли в рыдания, которые она так долго держала в себе. Страх перед будущим и горечь прощания вырвались наружу. Кендес бессильно уткнулась лицом в его грудь, скрывающуюся под водолазкой.       Хайнц притянул её к себе. Одна его рука обвила плечи, а другая легла на затылок, укрывая девушку, пряча от всего мира в этом маленьком убежище из своих рук. Дуфеншмирц не говорил ничего, только медленно и успокаивающе гладил её волосы, пока рыдания не стали тише, а дрожь в её плечах не начала утихать.       Он держал её так ещё несколько мгновений, пока красное солнце не скрылось. Затем его объятие мягко ослабло.       — Я провожу тебя.       Они молча вернулись в квартиру. Воздух внутри, ещё недавно наполненный ароматом чая, теперь казался спёртым и безжизненным. Оттуда они вышли в коридор подъезда.       Тишина между ними была густой и многослойной, полной всего несказанного. Хайнц нажал кнопку вызова. Скрип механизмов прозвучал оглушительно громко. Лифт приехал, и двери разъехались. Кендес зашла в пустую кабину, повернулась к Дуфеншмирцу лицом. Она видела его ссутулившийся и одинокий силуэт в свете единственной лампочки. Девушка потянулась к панели, её палец нажал кнопку первого этажа.       В этот момент Хайнц сделал шаг вперёд. Он стоял снаружи, не переходя границу. Между ними тонкая металлическая линия, которую никто не осмелился переступить.       — Я восхищаюсь твоей смелостью, Кендес.       Девушка замерла, не понимая.       — Смелостью?       Он грустно улыбнулся, вздыхая:       — Ты смогла произнести то, чего я так и не сказал.       — Что? — успела шёпотом спросить Кендес.       С лязгом двери лифта начали сходиться, медленно отрезая его от неё, как ножницы отрезают последнюю нить. В щели она видела его лицо, искажённое болью и облегчением от сброшенной тайны. Двери захлопнулись. Кабина дёрнулась и поплыла вниз.       И только тогда, в гулкой тишине спуска, до неё дошёл весь смысл его слов. Это было признание. Единственное, на которое он оказался способен.       «Что он сказал?!»       Слова звенели в голове, медленно оседали смыслом, пока дыхание перехватило.       Оказывается, всё это время… они чувствовали одно и то же. И оно было потрачено впустую.       — Господи… Он… тоже.       Новая волна слёз, горьких и бессильных, подкатила к горлу. Она прислонилась лбом к холодной стенке, позволяя им течь по лицу. А наверху, у закрытых дверей, Хайнц ещё долго не двигался, всматриваясь в металлическую поверхность, пока не услышал, как кабина достигла низа.       — Я тоже буду скучать, — прошептал он в пустоту.