Глава 3.1 «Воскресенье в ритме одиночества»

      Еле-еле продрав глаза, Мао потянулась за телефоном. На дисплее укорезнено светилась половина одиннадцатого утра.       — Вот дерьмо-о-о... — стон вышел оглушительно громким в тишине квартиры. Вчера девушка легла рано, но все равно умудрилась проспать больше двенадцати часов. Плотнее укутавшись в одеяло, она протерла слипающиеся глаза.       Воскресенье, день, который должен быть посвящён отдыху, каждую неделю превращался для нее в пытку. Всё, на что хватало сил — лежать на диване и листать соцсети, которые, как всегда, пестрили чужими успехами: кто-то выложил фото с отпуска, кто-то хвастался повышением, кто-то — идеальным завтраком. Во время этого нехитрого утреннего ритуала — скроллинга ленты и мемов — взгляд девушки невольно зацепился за пост бывшей сокурсницы: они не общались с выпуска. Фотография была стандартной: наманикюренная ручка с аккуратненьким кольцом, счастливая улыбка, рядом — красивый молодой человек, причина литров слез и громких истерик, тот чьё имя многие из потока запомнили яснее, чем собственное. То он исчезал на месяцы, то она кричала, что больше никогда не свяжется с ним, то они мирились с громкими признаниями в вечной любви, то ругались до хрипоты. Это было утомительно даже со стороны.       — Сколько можно наступать на одни и те же грабли? — ворчливо вздохнула Мао Мао, решая прокомментировать пост безликим «поздравляю» или нет.       Но это не её жизнь. Не её проблемы. Если глупышка хочет снова прыгнуть в этот омут — её право. Да, они не были близки и ничего не значили друг для друга. Да и что в жизни Мао Мао есть такого, что дает ей право хоть как-то осуждать чужой выбор? Оставалось только молча наблюдать как протекает чужая жизнь и не обращать внимание на то, что твориться с собственной.       Комментарий она отправила и тут же отложила телефон. Неохотно выбралась из-под теплого одеяла — пол неприятно холодил ступни, заставляя судорожно поджать пальцы. «Может, просто заказать что-нибудь?» — подумала Мао Мао, не испытывая сильного желания идти на кухню и готовить. Хотя идея была неплохой, в голове сразу же зазвучал недовольный голос матушки, пытающийся донести до дочери весь вред доставок. Да и коробка из-под курочки красноречиво выглядывала из мусорного ведра, напоминая о вчерашнем ночном перекусе и набранных за месяц килограммах.       Всё, на что хватает сил — спать, работать, иногда листать соцсети, не запоминая постов, и есть вчерашнюю лапшу. В голове при этом — голос родителей: «Тебе уже двадцать пять, а ты только и делаешь, что спишь и работаешь. Бесполезная трата времени, жизнь уходит!». Мао чувствовала себя виноватой за эту свою беспомощность, но не могла заставить себя что-то изменить.       Сейчас в зеркале на нее смотрела уставшая безликая кто-то с потухшим взглядом, от которого веяло лишь разочарованием. Девушка наспех почистила зубы, умылась, будто она действительно занята и у нее грандиозные планы на день. На фон Мао Мао поставила ситком, который смотрела уже, кажется, раз пятый. Голоса актеров, смех за кадром и глупенькая мелодия — помимо льющейся воды единственные звуки, которые разбавляли стоящую в квартире вязкую, как патока, тишину. Но на данный момент, даже они вызывали лишь волну раздражения в налитой свинцом от пересыпа голове. И вот, девушка снова берет телефон в руки и бесцельно тыкает значок почты. Она чувствует тяжесть от этого движения — не физическую усталость, а давящую пустоту. В голове крутятся мысли о работе: в понедельник снова ненавистный отдел маркетинга, отчеты и т.д.       Вернувшись в кровать и укрывшись одеялом с головой, девушка попыталась отгородиться от внешнего мира, от давящих мыслей, от голосов в голове. Под одеялом становилось душно, но девушка не решалась высунуть голову. Словно там, снаружи, её ждали все те кошмары, от которых она так отчаянно пыталась убежать. Но они были уже внутри, глубоко укоренившись в сознании. Когда-то ей казалось, что все двери открыты. А сейчас? Сейчас она заперта в комнате, в своей голове, в своей жизни. И ключа, кажется, нет. Поэтому чем сильнее она старалась, тем громче звучал навязчивый внутренний критик. Будто насмехаясь, он складывался в укоризненные вопросы: когда появилась эта апатия, а жизнь превратилась в унылую рутину? Где та Мао Мао, что верила в безграничные возможности и, главное, в себя? Хотя была ли та, другая Мао вообще...

***

      Ван Вейшанг вставал ровно в шесть тридцать утра каждый день вне зависимости от дня недели. Принимал душ, чистил зубы, умывался, брился, завтракал, выпивал стакан воды с лимоном. И к половине восьмого уже вовсю занимался работой.       — Сянь, мне нужна твоя помощь с контрактом для господина Чжана.       В трубке послышалось недовольное сопение.       — Но, братец, сегодня же воскресенье…       — Я знаю, но времени у нас в обрез, в понедельник уже совещание. Чем быстрее мы разберемся с этим, тем лучше для всех. К тому же, тебе полагается за это сверхурочная оплата.       Последовала короткая пауза и вздох.       — Хорошо, начальник Ван. Не надо мне за это платить, я не настолько мелочный.       — Это тебе Трудовой Кодекс прибавку дает, а не я. Жду в течение часа на почту все материалы.       Мужчина вновь погрузился в изучение документов, как только сбросил звонок. Для него воскресенье — лишь ещё один день, когда можно разобрать накопившиеся дела, день, когда он может методично раскладывать папки на кухонном столе, делая заметки и параллельно отвечая на письма с рабочей почты. Контракты, судебные иски, письма от акционеров. Водоворот фамилий, имен, фирм, жалоб, цифр.       Вдруг его взгляд упал на гитару, стоящую в углу гостинной — он давно не брал ее в руки, может с университетских или даже школьных времен. Под старым потрепанным чехлом покоилось дерево, теплое на ощупь, что словно хранило память о прикосновениях, и расстроенные струны, что извлекали из себя тихий, дрожащий звук. Грустные баллады о потерянной любви, задушевные песни о дружбе, отчаянные крики протеста — пальцы будто противились вспоминать их. «Может мне продать ее и она принесет кому-то больше пользы, чем мне?» — эта мысль приходила к нему каждый раз, стоило вспомнить, что гитара вообще у него имелась. Но осуществить задуманное почему-то не выходило.              В девять часов Ван надел кроссовки и отправился в парк. Бег — один из ритуалов, которые он соблюдает неукоснительно. Бег — отчаянная попытка заполнить эту зияющую пустоту внутри. Каждый шаг, каждый вздох — усилие, направленное на то, чтобы не думать, не чувствовать, просто существовать в ритме движения.       Солнце мягко касалось кожи, но Шанг не чувствовал тепла. Он пробежал мимо озера, где отражалось небо. Безмятежная гладь воды показалось ему насмешкой, а его собственное отражение — чужое лицо с усталыми глазами, в которых нет ни искры жизни — откровенной издевкой. Мужчина остановился, хватаясь за кору старой ивы. Дыхание сбилось, перед глазами заплясали черные точки и из-за этого пришлось закрыть глаза на пару секунд. Как только открыл их снова, согнутый пополам от усталости, — посмотрел на свои кроссовки, испачканные грязью, и на миг почувствовал себя таким же. Потрепанным, грязным. Шанг поднял глаза и увидел маленькую девочку, кормящую уток хлебом. Она смеялась на радость родителей, и её смех звенел по округе чисто и беззаботно. Сердце прострелило слабым уколом зависти. Может, работа — его привычный ритм, его способ не думать о другом? Он никогда не искал для себя объяснения зачем так торопится переделать все дела и взять новые, но знал, что если он замедлится и остановится, всё рухнет. Что «всё» — Вейшанг предпочитал не размышлять. «Всё» было когда-то давно, в другой жизни. В этой не осталось ничего.       Он сделал глубокий вдох и снова вернулся к бегу. Может быть, где-то в конце этого пути, за горизонтом, его ждет надежда. Может быть, однажды он снова сможет почувствовать себя целым. А пока – только бег, только движение, только попытка обмануть пустоту.

***

      Мао Мао пыталась заставить себя убраться, но бросила тряпку после пяти минут. Включила любимую когда-то игру и выключила, так и не закончив делать ежедневные задания. Открыла книгу — не смогла дочитать ни единой страницы и вернула ее на полку.       После короткого разговора, Мао Мао прощается с родственниками, откладывает телефон и закрывает глаза — последнее, чего ей хочется, это выслушивать их взволнованные нравоучения про «жизнь вне офиса». Она закутывается в плед и злится. Не на них — на себя. Злость клокотала внутри, как перекипающий чайник. Ненависть к собственной неспособности действовать, к бессилию перед внутренним критиком. Каждый провал казался подтверждением его слов, каждым отложенным делом она словно укрепляла его власть над собой.       Вздохнув, Мао встала и пошла в душ. Горячая вода, стекающая по коже, немного успокаивала. Она представила, как смывает вместе с водой всю грязь, усталость и разочарование. Но когда она вышла из душа, внутренний критик был все еще там, поджидая ее. Оставалось лишь одно — встретиться с семьей и принять очередной бой, который она так успешно избегала. Одеваясь, Мао Мао машинально наносила макияж, пытаясь скрыть следы усталости под слоем тонального крема. «Пора выбираться из этого болота», – промелькнула мысль, но она тут же была заглушена циничным голосом внутри: «Куда тебе, неудачнице?».       Натянув первую попавшуюся рубашку, она вышла из дома, не забыв забежать по дороге в магазин за корзинкой дорогих фруктов. Наверное, чтобы хоть как-то компенсировать свое «несоответствие», пусть и формально из долга «хорошей дочери». Дорога к дому родителей тянулась бесконечно. Каждый светофор казался вечностью, каждая машина – насмешливым взглядом.       Дома за столом царила привычная атмосфера. Старший брат, Веньян, рассказывал о семье и очередном удачно законченном проекте по продажам, а младшая, Сяомин, хвасталась фотографиями с недавней студенческой выставки. Отец, как обычно, молча наблюдал за всеми из-за газеты, изредка вставляя короткие реплики. Мать, неутомимая хозяйка и сердце дома, подкладывала еду на тарелки, следя, чтобы никто не был голоден и обижен. Мао Мао чувствовала себя загнанной в угол: брат успешный и целеустремлённый, и сестра, весёлая и беззаботная, казались сейчас живыми доказательствами её неудач.       Ну и куда без семейных драм, расследований и слухов. Сегодняшняя жертва «семейного суда» – дочь дальней родственницы, недавно удачно вышедшая замуж. Мао вполуха слушала монолог матери, в котором «любящий муж», «уютный дом», «жизнь как в сказке» звучало чаще, чем имя героини сплетни. Погруженная в свои мысли, девушка молча ела, пока поток слов о счастливой семейной жизни ее тихо начинал раздражать.       — ... тут у тети Лин сын вернулся из Швейцарии... — слова матери прозвучала как приговор. Мао Мао подняла глаза, встречаясь с укоризненным взглядом.       — И? — было понятно куда ведет разговор госпожа Мао. В голосе дочери сквозило легкое раздражение, которое, к сожалению, не ускользнуло от материнских ушей. Госпожа Мао вздохнула, отложив палочки для еды. Она сложила руки на столе, глядя на дочь долгим и изучающим взглядом. В нем читалась смесь заботы и неодобрения, что Мао Мао знала слишком хорошо. Остальное семейство — даже пятилетняя непоседа Сюли, дочка Веньяна, — затихло в ожидании. Все прекрасно знали, что обе женщины обладали упрямыми характерами и если уж начинали спорить, то этот спор выходил долгим.       — Он очень успешный молодой человек. Вернулся с хорошей работой, привез много денег… одинокий, — мать выделила последнее слово, словно предлагая лакомый кусочек. Мао промолчала, ожидая продолжения. Она знала, что матери нужно дать высказаться, иначе этот разговор будет длиться вечно.       — Я просто думаю, — продолжала госпожа Мао, — что тебе пора подумать о будущем. Работа — это хорошо, но каждой женщине нужен дом, семья…       Мао Мао прервала ее:       — Мам, я понимаю, что ты хочешь как лучше, но я сама разберусь со своей жизнью. Работа для меня сейчас важнее.       — Работа важна, но она не согреет тебя ночью, — парировала госпожа Мао, — И деньги не заменят детского смеха в доме. Ты уже не девочка, Мао. Время летит быстро. Мао Мао поджала губы.       — Я не говорю, что никогда не выйду замуж, — раздражено ответила она, — Сейчас просто не время.       — Но сейчас так сложно найти достойного молодого человека!..       — Цилинь, — перебил супругу Мао Лу, — наша Мао уже взрослая девушка. Она сама разберется, давай не будем ей докучать.       Госпожа Мао тяжело вздохнула и отвернулась к окну, где зажигались первые огни Шанхая. В ее взгляде читалась усталость и разочарование. Мао Мао знала, что этот разговор был далек от завершения. Становилось тошно от всего: от искренней заботы семьи, от жизни, от себя.       Девушка сжала руку матери, пытаясь изобразить на лице подобие улыбки.

***

      На почте висят новые письма от директора, парочки акционеров и материалы по текущему контракту. Вейшанг пролистывает одно за другим, понимая, что в какой-то момент перестал вникать в текст.       — Надо выпить чая, — бормочет он, решив проигнорировать факт разговора с самим собой. Он отложил очки подальше и размашистым движением потер лицо. Пока кипит чайник, звонок телефона раздается как трель автомата.       — Бра-атец, — голос младшей сестры, Юэси, звучит радостно, но слегка капризно, — скинешь своей любимой сестренке пару тысяч на шоколадку?       — И тебе «привет». Что же это за шоколадка такая, цена которой пару тысяч? — Шанг слегка приподнимает уголки губ в улыбке, будто сестра его может сейчас увидеть. Когда они вообще в последний раз говорили с друг другом, а не обменивались сообщениями?       — Очень вкусная! — девушка смеется. — Но, братец, у тебя голос что-то совсем усталый, опять много работы?       «Почему ты так много работаешь?»       «Ты совсем не отдыхаешь»       «Родители переживают»       Вопросы и переживания всегда сыпались как из рога изобилия, все об одном и том же. Где-то внутри Шанг раздражался. Колючее недовольство щекотало.       — Всю ночь тусил с Сянем, вот и не выспался. — отшутился мужчина, выходя на балкон с чашкой чая. — Тусили всю ночь напролет.       — Ох, я так и поверила? Тусили аж до десяти вечера, старички? А, если серьезно: когда приедешь домой? Тебя не было тут целую вечность.       Вейшанг уклончиво хочет ответить, что скоро, но осекается. «Скоро» длится уже полгода, «скоро» — значит почти «никогда». Шанг не знал, как сказать, что он, «идеал», уже несколько лет чувствует себя пустым, словно выеденный молью ковер, – красивый снаружи, но никчемный внутри. Он привык быть гордостью семьи, друзей, коллег. Золотая медаль в школе, грамоты за призовые места на олимпиадах, диплом с отличием из престижного университета Пекина, перспективная работа в крупной компании – все это звенья цепи, выкованной его неустанным трудом и родительскими ожиданиями. Но как объяснить, что все эти достижения – медали, дипломы, похвалы – всего лишь блестящая мишура, скрывающая зияющую дыру в его душе?       Вейшанг чувствовал себя актером, играющим роль успешного человека. На сцене улыбался, говорил правильные слова, делал правильные вещи, но за кулисами его ждала лишь тишина и одиночество. С каждым днем эта ноша становилась все тяжелее, и мужчина боялся, что однажды просто сломается под ее тяжестью. Он любил свою семью, очень любил. Но их любовь, их ожидания давили на него, душили. Они видели в нем то, чего он сам в себе не видел, – героя, победителя, образец для подражания, любящего сына и брата, блестящего юриста.       Он, кажется, помнил, как в детстве завороженно смотрел на звездное небо, мечтая о космосе. Или как бренчал на гитаре, пытаясь сочинить замысловатые песенки с историей внутри. Эти мечты, такие яркие и живые, остались похоронены под грудой сначала учебников, а потом и отчетов. Теперь, сидя в офисе, наблюдая за бесконечным потоком цифр, контрактов, имен, он чувствовал лишь глухую тоску. Она, как незваный гость, прокрадывалась в его жизнь, отравляя каждый день. Она шептала о несбывшихся надеждах, о потерянных возможностях, о том, что он предал самого себя. Он пытался заглушить ее работой, единственным лекарством, что у него осталось, но тщетно. Тоска лишь становилась сильнее, разъедая его изнутри.       Иногда, в самые темные ночи, ему казалось, что он умирает. Что все, что когда-то делало его собой, постепенно исчезает, оставляя лишь пустую оболочку. Он пытался ухватиться за что-то реальное, за воспоминания о прошлом, когда жизнь казалась яркой и полной смысла. Перебирал в памяти лица друзей, места, где был счастлив, моменты, наполненные любовью и смехом. Но все это казалось таким далеким, словно затянуто дымкой времени. Как будто Вейшанг смотрел на чужую жизнь, а не на свою собственную. Он понимал, что нужно действовать, не давать тоске поглотить его окончательно. Но куда двигаться, за что хвататься? Работа больше не приносила удовлетворения, любые отношения виделись поверхностными и бессмысленными. Он чувствовал себя потерянным в лабиринте, не видя ни выхода, ни цели.       Мысли текли медленно, словно густой мед, обволакивая сознание. Вейшанг уставился в даль, где разворачивался привычный городской пейзаж: яркие огни зданий, спешащие куда-то машины, крошечные фигурки людей. Все это казалось таким далеким, таким нереальным. Он пытался вспомнить, когда именно эта пустота поселилась в нем. Может быть, когда он впервые услышал от матери: «Хватит витать в облаках, пора думать о будущем»? Или когда в мозгу укоренилась мысль, что его мечты – это просто «детские забавы», а юриспруденция – вот настоящий путь к успеху? Когда он перестал быть собой и превратился в идеального Шанга, соответствовавшего чужим ожиданиям? Превратился в хорошо отлаженный механизм, бесперебойно выполнявший свои функции? Поэтому он молчал. И «скоро» продолжало длиться.       — Я знаю. — выйдя из наваждения, ответил Вейшанг сестре, — Прости.