Часть 1

Глава 1. Исход Не по своей воле покинули мы град Великий, что каменными стенами к небу рвется. Не от избытка, а от горькой нужды и людской злобы. Звали меня в миру Артемием, сыном Никифоровым, и был я иконописец, руки золотые мне дар дан был. Но напала на град моровая язва, и порешили черные люди, что виной тому — краски мои, коими лики святые пишу. Молвили, будто замешивал я их не на яичной эмульсии, а на воде, что из колодца проклятого принесена, и что в охрану мою подмешана земля с пожарища, где казнили ведьму. Вздор сий, порождение страха и глупости. Но чернь, подстрекаемая игуменом ревнивым, коего я в споре о канонах посрамил, пришла к дому моему с косами и рогатинами. Жена моя, Марина, едва от молитвы оторвавшись, слезами обливалась. Детища наши – отрок Кирша, лет двенадцати, и ,малая Стефанида, семи лет от роду – в подполье дрожали, крику людского страшась. Понурился я, видя ярость сию несправедливую. Не силой нам бороться с ослепшим миром. В ту же ночь, бросив все, что было нажито, кроме узлов да короба с инструментами да скудными припасами, покинули мы град, словно прокаженные. Шли мы долго, не зная пути, питаясь кореньями да ягодами лесными, милостыней у редких селений. Слух дошел до нас, что есть в глуши, на краю земли, за болотами непроходимыми, деревня покинутая – Велесово именуется. Земля там тучная, леса зверем полны, дома стоят пустые. И стародавний указ есть, что кто в тех домах поселится да дань старосте лесному исправно платить будет, тот и хозяином признается. Сердце во мне оборвалось, как услышал я имя то – Велесово. Не ко Христу, а к старому, лесному божеству сие место привязано. Но выбора не было. Зима на носу, а постоять негде. Глава 2. Дорога в Край Теней Дорога в Велесово была подобна пути в преисподнюю. Сначала тропа, потом – колея, едва заметная в траве, а затем и вовсе чащоба, где лишь по затесам на деревьях да по каменям, мхом поросшим, путь угадывался. Воздух густой стал, влажный, пахнущий гнилым листом, стоячей водой и чем-то еще, терпким и древним, словно дым от курений неведомых. Лес стеной стоял по обеим сторонам, сосны да ели, что к солнцу тянутся, сменились дубами ветвистыми, осинами дрожащими, березами белыми, как смерть. Лица их, сучья-лики, казалось, следили за нами. Ветви пальцами кривыми шевелили, шепот несся меж стволов – то ли ветра завыванье, то ли речи потаенные. Стефанида, дитя малое, все на пни смотреть норовила, кои в лесу том на каждом шагу встречались, словно столы жертвенные. Грибы на них росли невиданные, алые, как кровь. «Смотри, папа, ёни в землю смотрят», – говорила она, а у меня мороз по коже. Кирша, отрок молчаливый и зоркий, шел позади всех, оглядываясь. Спросил я его под вечер: «Что ты видишь?» Он, помолчав, ответил: «Тени меж деревьев длиннее, чем должны быть. И не наши это тени». На закате второго дня пути вышли мы на холм и узрели Велесово. Лежало оно в ложбине меж черного леса и топи болотной, что сизой пеленой стелилась до горизонта. Изб – с десяток, не больше. Крыши на многих провалились, окна без ставень зияли. Посередине – часовенка малая, крест на ней покосился, скривившись в сторону чащи. Ни дыма, ни скотины, ни голосов людских. Тишина стояла гробовая, тяжелая, густая, будто холст, натянутый над бездной. Сердце во мне бренчало. Но Марина, перекрестившись, молвила: «Свято место пусто не бывает. Бог здесь. Или... кто иной». Глава 3. Первые Приметы Избу выбрали на отшибе, ту, что крепче других смотрелась, хоть и поросла мхом по стенам. Сени были полны хлама – сгнившие лавки, разбитый горшок, в углу – кукла из травы и палок, скрученная, с угольками вместо глаз. Я ее сжег немедля, ибо знал – лихо в таких вещах гнездится. Первую ночь провели в страхе. Ветер завывал в трубе, скрипели старые бревна, будто по дому кто-то невидимый бродил. Но не это было страшно. Снаружи, из лесу, доносились звуки. То будто кто-то огромный и тяжелый шел, ломая сучья, и сопел, как зверь раненый. То слышался смех – не человечий, а тонкий, колкий, будто лед крошится. А под утро, когда луна скрылась, Стефанида проснулась и указала на окно: «Матушка, смотри, бабушки пришли, в белых сарафанах, у избы хоровод водят». Мы с Мариной подошли, ничего не узрели, лишь туман белесый клубился меж изб. Но по спине у меня холодный пот струился. Наутро пошли осматривать деревню. На пороге одной избушки нашли мы куриную лапку, перевязанную черной нитью, приколотую ржавым гвоздем. На окне другой – три камня черных, сложенные в пирамиду, а под ними – горсть земли, словно с могилы выкопанной. У колодца, что на краю деревни был, сруб старый и почерневший, вода стояла темная, пахнущая железом и тиной. Ведро на веревке полуистлевшей висело. И показалось мне, что в глубине, в отражении, не мое лицо глянуло, а нечто иное, бородатое, с рогами. Глава 4. Староста Лесной На третий день явился к нам Староста. Не человек, а сама лесная старость. Высокий, сухой, с лицом, как из коры дубовой вырезанным. Глаза глубоко сидели, и взгляд у них был желтый, как у филина. Одежда на нем – зипун из грубого сукна, подпоясанный простым кушаком, а на груди – амулет из кости и перьев. Шел бесшумно, будто не по земле ступал. «Новоселы?» – голос у него был скрипучий, как сук о сук. Поклонился я ему низко, по обычаю, о дани вспомнив. «Мы, дедушка. Чем платить надлежит?» Он окинул взглядом наш скудный скарб, на Марину, на детей. Взгляд его на Стефаниде задержался подольше. «Плата... не серебром исчисляется. Первая плата – уважение. Лес слушай, болото чти, траву не мни понапрасну, по воду после заката не ходи. По ночам... из избы не выходи. Окна и двери на запор. А на подоконник, снаружи, горсть ржаной муки сыпь. Да гребень под порог клади, зубьями наружу». «А для чего гребень, дедушка?» – спросила Марина, дрожа. Староста усмехнулся, и зубы у него были желтые и редкие. «Чтоб тот, кто войти захочет без спроса, волосы свои долго расчесывал, пока утро не придет. А утром... он уже не опасен». Он ушел, растворившись меж деревьев, словно его и не было. Мы же, не медля, исполнили все, что он наказал. Глава 5. Ритуал Ночи С тех пор жизнь наша стала подчинена одному – ночи. Задолго до того, как солнце касалось макушек леса, мы уже начинали готовиться. Первым делом – вода. Сходишь к колодцу с замиранием сердца, наберешь воду, стараясь не смотреть в темную гладь. Потом – дрова. Надо успеть нарубить их вдоволь, пока не стемнело, и занести в избу. Ибо ночью тот, кто в поленнице живет, косматый и сильный, может и в избу попроситься, если дров не оставить ему снаружи. Потом – обход. Я брал топор и шел вокруг избы, по кругу, против солнца. Не для защиты, нет. Для того, чтобы обозначить границу. Чтоб знали – тут наш предел. Марина в это время читала молитвы, но слова ее казались такими хрупкими против мощи лесного безмолвия. Затем – запоры. Дверь дубовая, тяжелая. Я задвигал на нее железный засов толстый. Потом подпирал ее стульями, что специально для этого держали. Окна. Ставни ветхие, но мы их на петли новые посадили. Закрывались они изнутри на деревянные засовы. Но и этого мало. Марина по углам избы, у окон и двери, раскладывала травы – зверобой, собранный в полдень, и чертополох. А под порог, как и велел Староста, я вставлял старый гребень, зубьями на улицу. Последнее – мука. Через маленькую форточку, что в сенях была, я высыпал на наружный подоконник горсть муки. Жертва. Откуп. Чтобы те, что бродят в ночи, мелкие, юркие, с длинными носами и цепкими пальцами, насыпались и ушли, не вредя. И только когда все это было сделано, мы запирали и форточку, садились за стол, зажигали лучину и пытались не слушать, что творится за стенами нашего ветхого ковчега. Глава 6. Голоса Во Тьме Сначала это были лишь звуки. Скребение, будто кто-то точил когти о стену у самого окна Стефаниды, а потом – топот. Не тяжелый, а частый-частый, будто стадо козлят малых бегало по крыше. Иногда слышалось похрюкивание, сопенье, будто у порога большой свинья невидимая устроилась. Но хуже всего были голоса. Один, низкий, хриплый, будто из-под земли, звал меня: «Артемий... Выходи, Артемий... Помоги дров нарубить...» Другой, тонкий, плаксивый, как у старухи, стенал у окна Марины: «Доченька... открой, холодно... пусти погреться... смерть моя пришла...» Мы молчали, затаив дыхание, и прижимались друг к другу. Марина шептала: «Не отзывайся. Не оборачивайся. Это не люди. Это лихо лешее да болотницы зовут. Словом заманивают». Но самая страшная беда пришла к Кирше. Он стал молчаливым еще больше. Глаза его стали большими, темными. Он начал говорить во сне. Непонятные слова, старые, забытые. Однажды утром мы нашли его спящим на лавке, а на груди у него – узор из веточек и ягод рябины, сложенный в виде паука. Он сказал, что ему снилась Баба в белом, что живет на болоте, и она научила его плести такие узоры от сглазу. А потом пропала корова, что мы купили у редкого проезжего. Нашли утром на краю леса. Не съеденную. Выдоенную досуха. И обглоданными были только... уши да губы её то. И вокруг – следы босых ног, маленьких, как у ребенка, но с длинными, страшными когтями. И поняли мы, яко беда сия лишь начало есть. Яко не одни мы в селении сем. И яко деревня Велесово от века пуста не была. Была она занята силой иной, старой, как сама земля. А мы — гости незваные, пришельцы безродные в чертогах их, кои по своим законам живут, нам не ведомым. Но куда бежать? Пути назад не было. В городе нас ждала петля либо костер. По дорогам — разбой да голодная смерть. Оставалось одно — пытаться выжить здесь, отвоевывая у леса и тварей его клочок хлеба насущного. Ибо зима, лютая и безжалостная, катилась к нам, не спрашивая, готовы ли мы принять ее. Глава 7. Надежда на Плуг и Топор Решили мы землю возделывать. Узнали у Старосты, где залежные поля. Отвели нам клочок земли на отшибе, у самого леса, будто испытывая нас. Земля была добротная, черная, но какая-то мертвая. Плуг наш, что с великим трудом приволокли, вяз в ней, будто в плотном мякише. И запах от нее шел тяжелый, сладковато-гнилостный. Поначалу все шло сносно, но скоро заметили мы, что посевы наши кто-то портит. Не вытаптывал, нет. А будто выстригал ровными кругами да дорожками замысловатыми. Поутру выйдем — а на поле узоры, будто кто великанский гребнем по полю прошелся. Марина шептала, что это те, что в ночи скребутся, по земле бегают, метки свои оставляют. Стали мы по ночам на поле кашу горшками выставлять, да молока немножко — откуп оставлять. Помогало, но не всегда. Урожай обещался скудный. С дровами же своя беда приключилась. Лес вокруг был густой, древо на дрова — хоть отбавляй. Но рубить его было страшно. Каждое дерево казалось живым, каждое хранило в себе дремлющий дух. Прежде чем топор занести, я шепотом просил прощения у дерева, оставлял у подножия его кусок хлеба либо ленточку цветную, а иначе — беда. То топор соскочит, руку поранит, то дерево падать станет не туда, куда надо, на избу чуть не обрушится. Но хуже всего было с охотой. Ибо на охоту надобно было в чащу самую глухую идти. Туда, где Их власть была полной. Глава 8. В Чащобу, на Кровавый Промысел Мясо наше скудное скоро кончилось. Рыбу из болота ловить боялись — вид у нее был недобрый, глаза мутные, а плоть отдавала тиной мертвой. Не съести табе её. Оставался один путь — идти в лес с луком и рогатиной. Снаряжался я, как на смерть. Читал молитвы, что знал, и старые заговоры, коим научил меня Староста, глядя куда-то поверх моей головы. «Не ходи по тропам, что сам не протоптал, — наставлял он. — Не пей из ручьев, что на восток бегут. Убив зверя, первую горсть земли под ним себе в пазуху положи. И если тварь какая заговорит с тобой человеческим голосом — не оборачивайся, бросай все и беги, сквозь кусты, сквозь крапиву, не чуя ног». Первый раз я пошел с Киршей. Отрок зорок был и меток, чуял зверя за версту. Вошли мы в чащу, и сразу будто пелена серая на глаза упала. Свету белого не видно, только стволы да космы мхов. Тишина стояла гнетущая, но не пустая. Чувствовалось, что за каждым деревом кто-то есть. То сук хрустнет где-то выше, то шепоток пронесется, будто листья шелестят. Долго мы брели, не видя ни зверя, ни птицы. Вдруг Кирша меня за рукав дернул и в сторону показал. Стоял в зарослях лось, великанский, рогатый, словно сошедший со старой былины. Но вид у него был странный. Глаза белёсые, словно не видят, а изо рта пена розоватая течет. Стоит и качается, будто пьяный. Я натянул тетиву, сердце колотилось, как птица в клетке. И в тот миг, когда стрела была готова сорваться, с другой стороны послышался голос, точь-в-точь как у моего покойного батюшки: «Артемий, сынок, не трогай его. Он мой пастух. Уйди». Кирша ахнул. Я же, от страху того, выстрелил. Стрела вонзилась зверю в шею. Лось взревел не своим голосом, человечьим почти, и ринулся в чащу. Мы бросились за ним, по кровавому следу. Выбежали на поляну, а он там уже лежит, бьется в предсмертных судоргах. И тут мы увидели, что вокруг нас тени зашевелились. Не наши, длинные, бесформенные. Они сходились к убитому зверю, не касаясь земли. Воздух наполнился их шипением, голодным и злым. Вспомнил я про землю. Бросился к лосю, сунул руку под его теплый бок, вырвал горсть земли, пропитанной кровью, и сунул за пазуху. Шепот сразу стих. Тени отступили, растворились меж деревьев. Привезли мы добычу в дом. Мясо было темным и горьким, будто пропитанным желчью. Но есть было нечего. Варили его долго, меняя воду, но горечь не уходила. Съели молча, чувствуя, как чуждая сила входит в нас с каждой трапезой. Глава 10. Дети Леса С тех пор Кирша стал другим. Охота его изменила. Он уходил в лес один, подолгу пропадал и возвращался с горящими глазами. Иногда он приносил дичь — зайца, тетерева. Но чаще возвращался с пустыми руками, но с какими-то знаниями новыми. Он научился подражать птичьим голосам так, что сами птицы отзывались. Нашел на опушке грибное кольцо, большое, почти идеально круглое, и сказал, что по ночам там пляшут те, что в белых сарафанах. Он перестал бояться ночных голосов. Иногда я видел, как он стоит у запертой двери и тихо с кем-то разговаривает в щель. Спрашивал я его: «С кем беседуешь?» Он отводил взгляд: «Со старичком. Он бородатый, в шубе мехом наружу. Говорит, что рад, что в доме дети снова есть». А Стефанида... Она привязалась к болоту. Не уходила далеко, нет. Сидела на краю, на кочке, и плела венки из болотных цветов и осоки. И пела песенки старые, которым мы ее не учили. Про утопленниц русоволосых, про царя в трясине, что спит на подушке из костей. Говорила, что у нее там подружка есть, Машка, всегда мокрая, холодная, и смеется, будто пузыри в воде лопаются. Мы с Мариной смотрели на них и молчали. Мы теряли детей. Не к мору и не к голоду, а к самому лесу, к самой топи. Они уходили от нас, врастая в это проклятое место корнями своей юной души. И понимали мы, что ритуалы наши ночные — запоры, мука, гребень — защищают лишь стены наши, но не души. Лесная нечисть не ломилась в двери. Она просачивалась внутрь, как туман, находя лазейки в сердцах тех, кто был моложе и слабее духом. Вот только Матроны-то не трогала она. Ах, Матронушка! Детище то мое да... Девица лет уже под надцать, молчаливая, с лицом бескровным, да очами большими, слишком зрящими для возраста ее. И косой густою, цвета темной меди. Не от меня она была. Привела ее Марина в дом наш, уж нося под сердцем Киршу. Сказывала, от казака лихого, что на войне сложил голову. Я же, любя жену свою, призрел дитя как свое. Но не было в Матроне крови моей. И словно тенью была она в доме нашем, тихой, неприметной. Глава 11. Забытая Личина И жила она с нами здесь, в Велесове, с самого начала. Помнил я теперь смутно, как она, не ропща, таскала воду из того окаянного колодца, и вода в ведрах ее не пахла железом. Как она одна ходила в лес по грибы да по ягоды и возвращалась с полной корзиной, тогда как у нас пусто бывало. Помогала больше всех, молча. Странной девкой была. Сидела подолгу на завалинке, глядя в чащу, и губы ее шептали что-то беззвучное, будто беседу с кем вела незримым. По ночам, бывало, не спала, а стояла у окна в сенях, и казалось мне сквозь сон, что ставни сами собой приоткрываются перед ней, впуская в дом серебристый свет месяца да шелест листьев. Никогда не видал я, чтоб она крестилась. И ритуалы наши ночные — запоры, мука, гребень — будто обходили ее стороной. Она двигалась меж нас, как призрак, не оставляя следа в нашем страхе. И сколь же гнушался я ею за то! Не явно, о нет, ибо христианский долг велит чадо призренное любить. Но втайне души моей, в потемках сердца, копилась во мне на нее досада лютая. Когда, бывало, принесет она из лесу грибы да ягоды, коих нам и за неделю не собрать, рука не подымалась взять дар сей. Ибо чуял я — не трудом девичьим, не знанием лесным добыты они, а иным, нечистым способом. Будто сама чаща по первому зову ее отдавала свои плоды, липкие от росы утренней. Гнушался я молчания ее, кое почитал за упрямство и спесь. Гнушался очей ее, столь зрящих, будто насквозь меня видели, все тайные грехи мои и малодушие. Гнушался я крови в ней чужой, казацкой, грешной, что, как мне мнилось, пятном лежало на чести дома моего. И в граде, бывало, отводил взор, когда гости дивились: откуда у смиренной Марины дочь столь статная да видная, но дикая? Словно волчица прирученная. А уж в селении сем проклятом... здесь ненависть моя, как червь, во тьме питаться стала. Ибо когда мы, грешные, трепетали от каждого шороха, она — стояла невозмутима. Когда мы, запершись, тряслись от голосов в ночи, она — будто прислушивалась к ним, как к речи давно знакомой. И мнилось мне порою, что это не мы ее с собой привезли в гибель сию, а она — нас привела, дабы выдать хозяевам лесным по праву кровной принадлежности своей. И вот ныне, когда чаша сия переполнилась, и объявила она себя орудием темных сил, не ужас объял меня, а некая горькая, ядовитая правда. Так и есть. Всегда она была иной. Всегда — чужой. Не дочь она мне. Не плоть от плоти. А посланница иной воли, поселенная в дом мой в напасть и искушение. И в сей миг, глядя на нее, на лик ее преображенный и страшный в своей нечеловеческой ясности, возненавидел я ее пуще прежнего. Возненавидел за то, что спасение наше, ужасное и кровавое, лежало теперь в ее руках. И за то, что выбор, кой она мне предлагала, был не выбором вовсе, а лишь подтверждением той страшной власти, что имела она над судьбой дома моего. «Не дочь ты мне! — вырвалось у меня, и голос хриплый был полон желчи давней. — Приблудица! Потемки в обличье человечьем!» Она же лишь склонила голову набок, словно птица незнакомая, и в очах ее мелькнуло нечто похожее на жалость. И сия жалость была горше всякой ненависти. Я был готов схватить ее, встряхнуть, вышвырнуть в ту ночь, что жаждала ее. Но вдруг меж нас возникла Марина. Худая, тщедушная, казавшаяся тенью от былой себя, она встала как стена. Лицо ее, изможденное, было озарено каким-то внутренним светом, и в очах горели не слезы, а угли давней, невысказанной правды. «Артемий! — голос ее прозвучал неожиданно твердо, перекрывая и вой ветра, и хрип мой. — Замолчи! Оправь гнев свой греховный!» Она толкнула меня в грудь, и от этого слабого толчка я отшатнулся, будто от удара медведя. «Не смей ее хулить! — продолжала она, и слова ее лились, как поток, сдерживаемый годами». Марина обернулась к Матроне, и взгляд ее смягчился, наполнился болью и той любовью, что, казалось, давно истлела в ней. «И не слушай ты его, дочка, — голос ее стал тише, но тверже. — Здоровая ты девка! Нет в тебе никакого бесовского, одна только грусть девичья да доля твоя нелегкая». Она выпрямилась во весь свой малый рост и обвела нас суровым взором. «А теперь — и все, и баста! Нечего ночь напролет свариться да нежить пугать. Завтра с утра дела по хозяйству — дров нарубить, воду принести. Идите спать. Задвигай засов, Артемий, да ложись. И ты, Матронушка, иди, ложись. Слышите?» Глава 12. Перед Утром Кровавым И странное дело — в гласе ее прозвучала воля столь неколебимая, правда столь простая и будничная, что и я, и Матрона, и сам воздух в горнице, притихли и покорились. Вой за стенами будто присмирел, отступив пред сей материнской мощью. Матрона безмолвно преклонила главу и отошла во тьму угла своего. Я же, все еще трепещущий от гнева не изреченного и смятения душевного, послушно приступил к двери, испытал засов железный и подпорку древесную. Марина же угасила лучину. Возлегли мы во тме, и внятен был только ветров гул в печную трубу. Но та ярость ужасная, та бездна, что разверзлась было меж нами, отступила, отодвинулась словом материнским простым. Лежал я, и сон бежал от очей моих. Слышал, как Марина шепотом молитвы творила, слова знакомые, да обретшие ныне вес иной. Слышал, как Кирша ворочался на полатях, и чуялось, что и он не спит, а слушает тьму. Стефанида же всхлипывала во сне тихо, будто дитя малое, что чует приближение лиха. А из угла, где возлегла Матрона, ни звука. Будто и не дышала она. И чуял я взор ее, обращенный на нас, — взор тяжелый, зрящий, чуждый. И мысли лихие в голову лезли: а не чары ли то иные, коими усмирила она и бурю нощную, и гнев мой? Не ее ли воля, облеченная в покров материнский, заставила нас смириться и отложить расприю? Вспомнил я тогда слова Старосты Лесного: «Первая плата — уважение». А мы... мы не уважали. Мы гнушались. И сего не простили хозяева сих мест. И ныне плата иная требуется. И вспомнил я град, иконописную свою светлицу, краски яркие, лики святые, кои писал с верой и любовью. Где ныне та вера? Истлела, словно труха. Остася страх, грызущий душу, и горечь, разъедающая сердце, и камень тяжкий на души, во тьму кромешную влекущий. И под гул ветра неумолимый, под шепот и хохот бесовский за стенами, сомкнул наконец очи, впал в забытье тревожное, тяжкое, смертию подобное, где лики святые на иконах моих оборачивались личинами лесными, а краски смешивались с грязью болотной. Но краток и льстив был сей покой. Едва первые, тощие следы зари, серыя и унылыя, явившиеся в щелях ставней, внезапно крик острый, душу раздирающий, исполненный отчаяния последняго, пронзил утреннюю тишину, разрезав её, аки нож ветхий холст. Был то глас Маринин, но не познал его в миг тот — столь был он дик и исполнен муки. Сердце мое в груди замерло, и вскочил я как безумный, спросонья хватая воздух, в котором уже витал дух неминучей беды. Горница была погружена в зловещий полумрак, и в нем металась тень — Марина, на коленях перед полатями, где спали наши дети. Не кричала она более, но издавала тихий, непрестанный стон, руци ломая, лик же её искажен был скорбию нестерпимою, аки бы сама смерть прикоснулася перстом своим. Стефанида же, пробудясь от кошмара сего, жалобно и безутешно рыдала в углу, свившись аки птенец, ощутивший дыханье змеиное. «Кирша! — простонала Марина, и глас её уподобися предсмертному хрипу. — Отрока моего нет! Свет очей моих угас! Кирша!» Ударило мне в голову, словно обухом, и мир померк. Бросился я к полатям, сердце стучало, возвещая погибель. Ложе его было пусто, холодно, одежда его простая осталась смятой, а самого отрока — будто и не бывало. Не приняли дар вольный, дочь чужую – отняли свое, кровное. Забрали отрока, светлую надежду мою, плоть от плоти моея. И нет прощения, и нет возврата. Только пустота и стон материн на пороге дома, который стал нам гробом заживо. И ветер утренний, студеный и влажный, донесся из чащи якобы смех тихий, знакомый – тонкий, колкий, аки лед крошится, смех тех, кто доволен свершившимся. Забрала Киршу Кикимора болотная, тварь подколодная, что в кореньях гнилых гнездится, да по ночам в избах проказит. Та самая, что смехом своим ледяным по лесу разносится, да деток малых в трясину заманивает. Слышал я от Старосты – любит она отроков чистых душой, да русоволосых. А Кирша мой... Кирша мой как раз русым был, кудри по ветру пускал. Она его и приметила. Приметила, да выследила, да подстерегла. Не даром же по ночам у самого окошка его скреблась, да голосом тонким, словно дитя, причитала. А мы-то, слепцы, думали – ветер шелестит. А она... она его сманила. Словом ли лестным, видением ли сладким. Или просто взяла, когтями костяными в охапку схватила, да уволокла в свою трущобу, под корягу буреломную, где мхи седые ей постель стелют, а кости белеют вместо светильников. И не найти его уже. Не откликнется. Ибо Кикимора не просто губит – она душу высасывает, волю претворяет в прах, оставляя оболочку, что будет при ней тлеть, да по ее прихотям плясать. И будет мой Кирша, отрок мой светлый, в лесу том вечном скитаться, бледный призрак, послушная кукла в лапах той, что смеется ныне из чащи. И нет тому ни прощения, ни конца. Ибо раз взяла Кикимора – не отпустит. И смех тот в ветре будет нам до скончания дней наших напоминанием о нашей слепоте и гордыне. И плакать нам теперь в пустом доме, прах ветру отдава, ибо нет жертвы страшнее, чем дитя, отданное нечисти по нашей глупости. Глава 13. Чёрные Дни И с той поры дни наши почернели, аки угольки в остывшей печи. Время застыло, будто вода в зимнем ручье, и жизнь наша стала подобна тягучему, беспросветному сну. Всё остановилось. Засовы на дверях и ставнях оставались заперты и днем, и ночью. Мы не выходили более ни за водой, ни за дровами. Плуг наш, брошенный на поле, ржавел под дождем, и узоры, вытоптанные нечистой силой, поглотили его. Охота, хозяйство, сама мысль о завтрашнем дне — всё обратилось в прах. Мы двигались по избе, словно тени, чураясь друг друга и солнечного света, что тщетно стучался в наши запертые ставни. Воздух в горнице стал спертым, тяжелым, пахнущим немытой плотью и отчаянием. Марина моя, что некогда усмиряла гнев мой единым словом, ныне стала подобна пустому сосуду. Сидела она на лавке, неподвижно, уставившись в стену, и слезы текли по щекам ее беззвучно, без конца, будто два родника горьких. Взор ее был устремлен внутрь себя, в ту пустоту, где прежде обитал образ сына. Она не откликалась на зов, не вкушала пищу, что нам оставалась. Казалось, душа ее ушла вслед за Киршей в чащобу, а здесь осталась лишь плоть, медленно умирающая. Стефанида, дитя малое, перестала говорить и плакать. Она цепенела при любом шорохе за стеной, а по ночам прижималась к матери, но та не ощущала ее прикосновений. Дитя сделало себе куклу из тряпья и палки и все шептала ей что-то, будто это был ее пропавший брат. А Матрона... Она стала хозяйкой в этом царстве мертвых. Она одна выходила наружу, принося нам воду да скудные коренья. Движения ее были тихи и плавны, а на лице не было ни печали, ни радости — одно лишь спокойное, неумолимое принятие. Она смотрела на нас, на наше горе, и в очах ее читалось нечто, похожее на знание давно свершившейся судьбы. Будто всё так и должно было случиться. И я, Артемий, бывший иконописец, что некогда лики святые созидал, ныне лишь сидел в углу и взирал в пустоту. Руки мои, привыкшие держать кисть, беспомощно лежали на коленях. В ушах же моих непрестанно звучал тот ледяной смех, что слышал я в утро погибели. Глава 14. У Вод Забытых И в одни из дней окаянных, Матрона, взявши одежду нашу, запятнанную горем и пылью горнице нашей, отворила дверь и вышла вон. Не спросила она никого, ни словом не обменялась, ибо мы все в немоте своей пребывали. Пошла она к реке, что за лесом текла, вода в ней темная была и холодная, аки сама смерть. Стефанида же, дитя малое, видя, что сестра ее уходит, а страх одиночества в пустом доме пуще иного страха стал, выскользнула вслед за ней. Кралась она, как мышь, прячась за деревьями, покуда не достигла речного берега. Матрона, став на колени на мшистом камне, принялася полоскать худые ризы наши в воде черной. Движения ее были мерны и спокойны, будто и не было в доме нашем ни скорби, ни погибели. И вот, подкралась Стефанида, и став позади нее, прошептала, голосом дрожащим: «Сестрица... Матронушка... Скажи... где Кирша?» Матрона не обернулась, не прекращая своего дела. Глаза ее были устремлены на воду, будто видели они в глубине ее нечто иное. «Зачем тебе ведать, дитятко? — отозвалась она, не подымая взора от темной воды. — Не для детских ушей сие и не для моих.» «Но ты ведь знаешь! — не унималась Стефанида, и голосок ее дрожал от слез и упрямства. — Ты с ними говоришь... по ночам... Я слышала! Ты ведьма! Ведьма лесная! Верни брата!» Тут лишь Матрона подняла очи свои, и были они пусты и глубоки, аки сама речная глубь. «Не ведьма я, — молвила она тихо, и слова ее падали в воду, словно камешки. — И не ведунья. Не мне ведомы пути лесные, не мне слышны голоса в ночи. Пошто знать мне, грешной, где отрок твой? Не мне его судьбу вершить.» Она снова наклонилась над водой, будто внемля чему-то в ее течении. «Река сия знает, да не скажет. Лес тот видит, да молчит. А я... я и есть малая часть молчания сего. Не спрашивай меня, сестрица, ибо нет у меня ответа, кроме тишины. И нет утешения, окроме сей воды холодной.» И, смолкнув, стала она вновь полоскать одежды, будто в самом деле была лишь простой девкой у реки, а не живым узлом, связующим дом их с невидимым миром. Стефанида же, увидя сие спокойствие, аки камень холодный, и почуяв всю тщетность упований своих, внезапно возгорелась гневом детским, отчаянным и ярым. «Дура! — выкрикнула она, и слово сие, резкое и непристойное, повисло меж них. — Дура ты, Матрона! Дерево безгласое! Ничего-то ты не знаешь, и не ведаешь, и помочь не можешь!» Слезы гнева брызнули из очей ее, и она, сжав кулачонки, пригрозила сестре: «Вот вернусь в избу, все папеньке скажу! Скажу, что ты злая, что ты с лесом водишься, а брата не ищешь! Велит он тебя в подвал темный запереть! На хлеб и на воду! Чтоб не видела ты бела света, коли не хочешь помочь! В смраде и во тьме сиди, коли в свете добра делать не желаешь!» Матрона же, услышав сии слова, не пошелохнулась. Только взгляд ее, устремленный в воду, стал еще глубже и неподвижнее, будто она взирала уже не на струи, а на грядущее, что надвигалось неотвратимо.. Глава 15. Исполнение Угрозы Исполнилось сие в тот же день. Стефанида, вбежав в избу, пала к ногам моим, Артемия, и стала голосить, обвиняя Матрону в колдовстве, в черством сердце и в том, что брат наш пропал по ее воле. Марина, услышав шум, не пошевелилась, лишь глубже ушла в свое оцепенение.тА я, окаянный, ослепленный горем и злобой, истомленный беспросветной тьмой наших дней, — услышал в словах малой дочери не детский лепет, а горькую правду. Да, именно так! Во всем виновна сия приблудная дева, с чуждой кровью! Она — орудие нечисти, она нас сглазила, она навела порчу на сына моего! И поднялся я, и сердце мое окаменело. Когда же Матрона вернулась с реки, тихая и спокойная, я встретил ее у порога. «Войди, — прохрипел я. — Войди и не выходи более.» Матрона остановилась на пороге, как вкопанная. Не страх был в очах ее, а каменное спокойствие, что пуще всякого гнева устрашило меня. «Нет, папенька, — голос ее прозвучал тихо, но ясно, словно колокольный звон в мертвой тишине. — Не пойду я в темницу сырую, в подполье смрадное. Не для того меня в дом свой призрел, чтоб живьем в могилу столкнуть.» Я шагнул к ней, сжимая кулаки, безумием ослепленный. «Я тебе прикажу! Я хозяин в доме!» «Какой уж ты хозяин, — покачала она головой, и в глазах ее мелькнула та самая жалость, что ножом в сердце вонзалась. — Ты сам в плену у страха своего. И коли уж так тебе неймется запереть меня — веди во двор. В сарай. К козлу своему. Там хоть воздух есть. И он... мне словно брат меньшой.» Сии слова окончательно взбесили меня. Козел! Буде и козёл тебе! Схватил я ее за руку, волоком потащил через сени. Она не сопротивлялась, но и не помогала, шла как пень, тяжелая, неподатливая. Распахнул дверь в хлев, где стоял наш козел, Чертан, тварь старая и злая. Пахло навозом, сеном прелым и чем-то еще, диким, звериным. Спихнул я ее внутрь, на соломенную подстилку. «Вот твой терем! С твоим братицем!» — закричал я и захлопнул дверь, вставив в скобы тяжелый деревянный засов. Глава 16. Грозна година И дни проходили в тишине гробовой, аки вода стоячая в болотной топи. Воздух в горнице сперся до конца, и духоты сей невозможно было избыть. Марина, аки истукан бездушный, все так же сидела на лавке, очи в одну точку уставя, и слезы по лицу ее текли беззвучно, да не омывали скорби. Стефанида же, дитя малое, притихла вовсе, словно птичка, кою мороз оковал. Сидела в углу, к стенке прижавшись, и тряпичную куклу свою к сердцу жала, будто в ней последнее утешение обретая. А из хлева, куда заточил я Матрону, доносился лишь мирный шепот, да изредка – глухое ворчание Чертана. И чудилось мне порою, будто слышу я в шепоте том не слова человечьи, а шорох листьев сухих, да потрескивание ветвей. И запах оттуда шел – не навоза и сена, а терпкий, смолистый, будто от костра далекого, да горькой полыни. Совесть моя, аки червь древесный, точила душу. Но гордыня и страх, что гнездились в сердце, не дозволяли мне отворить дверь ту и выпустить сию пришлую девку на волю. Ибо видел я в ней корень всех зол наших. Глава 17. Вторая жертва И вот, в ночь, когда гроза надвигалась на лес наш, случилось неизбежное. Ветер поднялся лютый, завыл, будто сама нечисть ополчилась на ветхую кровлю нашу. Молнии рассекали хмарь свинцовую, а громыхание, аки колесница медная по небесному мосту, потрясали стены. Мы с Мариной сидели в горнице, свечу не возжигая, и слушали сию какофонию стихии. Стефанида же, объятая страхом великим, прижалась к матери, да та и не заметила ее, в оцепенении своем. И в самый разгар грозы, когда гром грянул так, что стекла в оконцах задребезжали, Стефанида вскрикнула тонко, аки пташка раненная, и сорвалась с места. – Не зови! – взмолилась она, руки к ушам прижав. – Не зови меня, Машка! Не хочу в трясину! Не хочу! И, не слушая окликов наших, бросилась к двери, да не к выходной, а в сени, к тому самому люку, что вел в подполье. Я кинулся за нею, но было поздно. Она, силою недетскою, откинула тяжелую крышку и, не оглянувшись, ринулась вниз, во тьму и смрад. Я застыл на пороге, внемля шепоту, что доносился из ямы той. Не голос Стефаниды, а иной, влажный, холодный, будто вода болотная про речь человечью. – Иди ко мне, дитятко… Иди… Брат твой здесь… Скучает… И смолкло. А когда я, опалив лучину, заглянул в подполье, никого там не было. Лишь сырость да пустота. Стефанида исчезла, словно ее и не было. Лишь малая туфелька ее валялась на грязном полу. Глава 18. Ярость праведная Тогда во мне что-то надорвалось. Горе, копившееся месяцами, страх, злоба – все сие претворилось в ярость слепую, лютую. Не гроза завывала снаружи, а сердце мое во чреве ревело, требуя расплаты. – Она! – закричал я, обращаясь к Марине, что стояла, как тень, в дверях горницы. – Она всему виной! Приблудица окаянная! Колдунья! Обоих детей наших погубила! Ныне же свершу суд праведный! И, не слушая уж ни воплей ветра, ни грохота грома, схватил я топор, что у печи лежал, и ринулся в сени, к хлеву. Марина, будто очнувшись от долгого сна, бросилась за мною, вцепилась в рукав мой, голосом прерывающимся взывая: – Артемий! Остановись! Опомнись! Не ее вина! Не ведьма она! Дите мое! Плоть от плоти моей! Не губи! Но я, ослепленный гневом, оттолкнул ее, и она, хрупкая, ударилась о косяк двери, да так и осталась на полу, тихо стеная. Глава 19. Суд и огонь Распахнул я дверь хлева. Воздух ударил в лицо – густой, звериный, но ныне смешанный с запахом грозы. Матрона стояла посреди сарая, прямо против меня. Не сгорбясь, не испугавшись. Очи ее в полумраке светились темным зеленым светом, будто гнилушки ночные. Чертан лежал у ног ее, и поднял свою рогатую голову, и смотрел на меня взглядом не козлиным, а разумным и древним. – Папенька, – тихо молвила Матрона, и в голосе ее не было страха. – Молчи, порченая! – взревел я, занося топор. – Умри же, исчадие тьмы! И в тот миг, когда железо мое должно было опуститься на ее голову, с небес грянул удар грома, столь мощный, что земля под ногами содрогнулась. И одновременно с сим – ослепительная молния, аки копье Господне, ударила прямо в кровлю нашей избы. Сухое, пропитанное скорбью и страхом дерево вспыхнуло, будто свеча. Пламя, рыжее и яростное, побежало по стенам, лижа почерневшие бревна, пожирая засовы и гребни, что нас столько ночей оберегали. Я отшатнулся, выпустив топор из рук. Жар ударил в лицо. Марина, забыв про боль, поднялась с пола и бросилась не ко мне, а к Матроне, обняла ее, прикрывая своим телом. – Дитя мое! – кричала она сквозь треск огня и вой ветра. – Дитя мое невинное! Матрона же стояла неподвижно, обняв мать, и смотрела на бушующее пламя, и в очах ее не было ни страха, ни торжества – одна лишь бесконечная, всепонимающая печаль. Чертан поднялся на ноги и, блеянием странным, будто смеясь, ринулся в огонь и исчез в дыму и пламени. И понял я, стоя пред сим адовым пеклом, что не Матрону должно было карать. Что гнев мой был слеп и греховен. Что лес не ее руками, а нашими собственными страхами и злобою вырвал детей наших и обратил дом наш в погребальный костер. И пал я на колени пред пылающими руинами, в коих гибли последние остатки жизни моей, и воззрел к небу, но не узрел его за дымом и пламенем. И не было мне ни прощения, ни ответа. Только рев огня да вой ветра, слившиеся в погребальную песнь по дому Артемьеву, по детям его, по вере его – погубленным гордынею, страхом и древней, неумолимой силою леса. Эпилог. О девке единственной А по погибели дома Артемьева в Велесове, осталась в тех краях молва да память. И сказывают меж собой люди в селе Васильевом, что близ тех мест стоит, будто ходит по окрестностям девка одна. Не стара еще, но видом сумрачная, очи зрящие, будто ведают то, что иным не дано. Живет она одна на краю села, в избушке ветхой, что сама себе и срубила. Ни мужем не повенчана, ни детьми не благословенна. И ходит она поутрам, когда туман над болотом стелется, к Старосте Лесному. Не боятся ее ни лешие, ни твари болотные, дают ей дорогу. А сидит она подле Старосты, старого да сухого, аки корень дубовый, и слушает его наказы тихие, речи мудрые, что шепчет он ей, будто ветер листьям шумит. Знания от него перенимает — о травах целебных, о камнях говорящих, о том, как с миром лесным жить в ладу, а не вражде. А по воскресным дням, как колокол на храме ударит, видно ее, спешащую тропой протоптанной к церкви Божьей. Стоит она на службе в темном углу, свечу перед образом возжигает, молитвы творит усердно, земно кланяется. И видят все, что крестится она истово, не спеша, и лик у нее в те часы светел и спокоен. И дивятся люди: как же так, с лесом водится, у Старосты мудрость перенимает, а в церковь бежит, пред Господом склоняется? И шепчут меж собой, что не ведьма она, о нет. А, может, душа ее, меж двух миров стоящая, ищет путь ко спасению и в старой вере лесной, и в вере новой, Христовой. И, глядя на нее, понимают, что не в колдовстве сила ее, а в знании и смирении. И что жива не по злому умыслу, а по правде своей, что несет она в себе, — горькой, но единственно верной для тех мест. Конец.