Глава третья: Тени под грозовым небом

Сгущавшиеся тучи нависли над пиком Цинцзин, предвещая скорый ливень. Воздух, пропитанный влагой и тяжестью грядущей бури, казалось, давил на плечи, отзываясь странной тоской в душе Ло Бин-гэ. - К чёрту… Чем я вообще занят? – прошептал он сквозь зубы, проклиная собственную слабость и это навязчивое любопытство, что гнало его сюда, к окнам покоев наставницы. После событий в Шуанху всё разрешилось с обезоруживающей быстротой. Господина Вана, уличенного не только в скверных деяниях против девушек, но и в казнокрадстве, и в торговле влиянием, судили по всей строгости устава. Они не стали задерживаться в том опостылевшем городе, вернувшись на пик почти сразу. Шэнь Цинцю передала подробный отчёт через посыльную птицу – изящное создание из сгустка чистой энергии в форме ласточки. А сейчас Ло Бин-гэ, прикрепив к поясу «Талисман Безмолвного Духа» – нехитрый амулет, временно приглушающий испускаемые колебания ци, крался под самыми стенами бамбукового павильона. Желание подслушать назойливо сверлило его изнутри. Едва их группа ступила на земли пика, как к Шэнь Цинцю явился Юэ Цинъюань, глава всей секты. В прошлой жизни Ло Бин-гэ знал, что между главой Юэ и Шэнь Цинцю существовала какая-то особая связь, глубокая и необъяснимая, способная заставить безупречного и сдержанного Цинъюаня идти на крайности. Но что именно? Проклятый старый Шэнь Цинцю словно предвидел его интерес – сколько Ло Бин-гэ ни пытал его, ни ковырялся в его израненной памяти, он так и не нашёл ответа. - Может, здесь… здесь всё иначе? – подумал он, осторожно приближаясь к окну. Разговор внутри уже шёл. Но, подойдя вплотную, Ло Бин-гэ с досадой осознал, что, несмотря на распахнутые створки, до него доносятся лишь невнятные обрывки звуков. Шэнь Цинцю, как всегда, перестраховалась. Внутри покоев, без сомнения, был активирован звуконепроницаемый барьер. Чужие уши не должны были слышать. Прижавшись к прохладной стене из бамбука, он рискнул бросить беглый взгляд внутрь. Увидел лишь мимолётную картину: Шэнь Цинцю, стоящую с предельно прямым станом, её лицо было подобно вырезанному изо льда, и резкое движение её руки. Отрывистый, сухой звук шлепка ладони по коже прозвучал даже сквозь барьер. Она дала пощёчину Юэ Цинъюаню. Затем она резко развернулась, отвернувшись от него. Ло Бин-гэ успел заметить, как рука главы секты, сжатая в кулак у бедра, дрожала – не от гнева, а от какого-то иного, сокрушительного напряжения. - Черт побери… что же там происходит? – мысленно выругался он, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, непонятный узел. Видимо, их беседа подходила к концу. Не желая быть обнаруженным, Ло Бин-гэ бесшумно отступил от стены и растворился в сгущающихся сумерках сада, его сердце билось неприятно часто. «И что это мне дало? Чем я, в конце концов, занимаюсь?» – терзала его мысль, горькая и бесплодная. Он шёл по тропинке, погружённый в свои думы, когда из-за поворота, из-за густой заросли гортензий, появилась Нин Инъин. Она стояла, скрестив руки на груди, и её взгляд, острый и подозрительный, сразу упала на его пояс. – Где ты был? – спросила она прямо, без предисловий. – И зачем тебе «Талисман Безмолвного Духа»? Ло Бин-гэ замер, мысленно проклиная неосторожность. Мельком тронув пояс, он сделал вид, что поправляет складки одежды, и в этом движении талисман скрылся в рукаве. – Шицзе Нин, – произнёс он с почтительной нейтральностью, склонив голову. – Вы искали меня? – Не увиливай от вопроса, – отрезала она, её голос прозвучал неожиданно грубо, с непонятной для него обидой. – Шицзе… – начало закипать в нём раздражение. Эта девчонка со своими перепадами настроения, с её то холодностью, то внезапной назойливостью… Но договорить ему не дали. – Инъин! Бинхэ! Голос прозвучал со стороны главной аллеи. К ним подходил Ли Яо. Выражение его лица было деловым. – Идите в Ученический Зал. Наставница Шэнь желает обратиться ко всем. Вы остальных не видели? – Нет, не встречали, – ответила за обоих Нин Инъин, слегка выпрямившись. – А где Мин Фань-шисюн? – Направился к бамбуковой хижине, – коротко бросил Ли Яо и, кивнув, зашагал дальше, видимо, в поисках остальных. Повисла короткая пауза. Нин Инъин отвернулась, её взгляд скользнул по потемневшему небу, а затем снова вернулся к Ло Бин-гэ. Гнев в её глазах поутих, сменившись чем-то более сложным. – Я… вообще-то искала тебя, чтобы поблагодарить, – выговорила она наконец, слова давались ей с трудом. – За Шуанху. Спасибо. Ло Бин-гэ смотрел на неё, стараясь не выдать удивления. – Я почти не участвовал. Всё решила шицзунь, – отозвался он сдержанно. Её лицо снова потемнело. Она сделала шаг вперёд, и теперь в её шёпоте слышалась не благодарность, а горячая, почти яростная убеждённость. – Хватит смотреть на неё искоса. Ты не имеешь права её осуждать. Понял меня? Сказав это, она резко развернулась и зашагала прочь по направлению к павильону, её одежды мелькали среди зелени, словно последний луч солнца перед бурей. Ло Бин-гэ остался стоять на месте, пытаясь переварить этот внезапный всплеск, эти странные слова. Осуждать? Что она имела в виду? Разве его взгляды были так заметны? И что, чёрт возьми, происходило между этой версией Нин Инъин и этой версией Ло Бин-гэ? Он медленно выдохнул, поднял голову. Небо окончательно потемнело, тяжёлые, свинцовые тучи ползли с запада, беззвучно предвещая долгий, нудный дождь. Воздух пах озоном и мокрой землёй. В просторном, аскетичном павильоне для собраний, носившем название «Зал Яшмового Спокойствия», собрались все ученики. Пик Цинцзин традиционно славился не многочисленностью, а исключительным качеством обучения. Шэнь-шицзунь брала под своё крыло лишь тех, в ком видела не только потенциал к боевым искусствам, но и глубину ума, способность постигать сложнейшие трактаты, музыку, каллиграфию и искусство стратегии – те самые шесть искусств, в которых должен был совершенствоваться истинный последователь пути культиватора. Каждый из присутствующих уже прошёл отбор и теперь упорно шлифовал своё мастерство. Ло Бин-гэ занял место в ряду других учеников. Две девушки, сидевшие неподалёку встретили его лёгкими, почти незаметными улыбками. Он ответил едва уловимым кивком, соблюдая вежливую дистанцию. В зале воцарилась тишина, когда распахнулась дальняя дверь, украшенная резным изображением цветущей сливы. В зал вошла Шэнь Цинцю. Её появление, как всегда, было бесшумным и исполненным безмолвного достоинства. Все ученики, как один, синхронно склонились в глубоком, почтительном поклоне, сложив руки перед собой. После её лёгкого кивка они вернулись в положение. – Я собрала вас, чтобы сообщить о своём решении, – её голос, чистый и ровный, заполнил пространство зала, не нуждаясь в повышении тона. – На некоторое время я удаляюсь в пещеры Линси для глубокого созерцания и укрепления основ своего пути. На период моего отсутствия все текущие обязанности по управлению пиком переходят к Мин Фаню, Ли Яо и Нин Инъин. Она сделала небольшую паузу, позволив информации усвоиться. Её тёмный, проницательный взгляд медленно обвёл ряды учеников. – Моё отсутствие не означает послабления дисциплины или права на праздное времяпрепровождение у подножия горы. Ваша задача – усердное совершенствование. Для каждого из вас мною уже составлены индивидуальные свитки с практиками и заданиями. Так же надлежит достойно нести имя нашего пика в общении с учениками и наставниками других вершин, которые могут навестить нас. И ещё одно… Она закрыла веер из сандалового дерева, до этого полуприкрывавший нижнюю часть её лица. Сложенный веер с лёгким щелчком коснулся её ладони. Казалось, она на мгновение искала нужные слова, что было для неё крайне нехарактерно. Молчаливым, взвешивающим взглядом она вновь обвела зал, и в этой тишине прозвучали её следующие слова, произнесённые с необычной, сдержанной мягкостью: – Вскоре на пике Цинцзин ожидается… пополнение. На этом всё. Приступайте к занятиям. Сказав это, она мягко развернулась и вышла из зала, её зелёные одежды скользнули за дверь без единого шороха. Зал на миг замер, а затем взорвался сдержанным, но бурным шёпотом. Ученики почтительно поклонились вслед удаляющейся наставнице, но как только дверь закрылась, тишина сменилась гулом недоумённых голосов. «Вы слышали? Новый ученик?» «Шицзунь никогда не объявляла об этом так… заранее и с такой… неловкостью». «О чём это она?» «Неужели…» – Довольно! Голос Нин Инъин, резкий и властный, разрезал гул. Она встала, её лицо было серьёзно, а в глазах горел знакомый всем огонь решимости. – Хватит молоть языками! Лучше направьте энергию на практику! Или забыли, что стоит учительнице удалиться, как к нам тут же являются «гости» с других пиков, жаждущие померяться силами и проверить нашу бдительность? Несколько учеников смущённо пробормотали извинения, другие сразу потянулись к выданным свиткам с заданиями, третьи лишь покорно вздохнули, привыкнув к её пылу. Нин Инъин что-то быстро обсудила с Мин Фанем и Ли Яо, и как только последний удалился по своим делам, она неожиданно схватила Мин Фаня за рукав и потащила его в сторону от основного потока учеников, в боковой коридор. Ло Бин-гэ, движимым внезапным инстинктом, задержался, а затем бесшумно последовал за ними, используя тени колонн и знакомую планировку. Спрятавшись за массивной деревянной опорой, он увидел, как Нин Инъин, оглядевшись, буквально прижала Мин Фаня спиной к прохладной каменной стене. От увиденного Ло Бин-гэ едва не выдал себя – такой напористой, он её ещё не видел. Он притаился, стараясь не смотреть прямо, а лишь навострил слух, ловя обрывки их приглушённого разговора. – …ты знаешь, да? – прозвучал шёпот Нин Инъин, в котором смешались надежда и требование. – …не могу говорить. Если она захочет, то скажет сама, – уклончиво, но без привычной сухости ответил Мин Фань. – Я и так догадываюсь. Просто скажи: да или нет? – её голос дрогнул. Последовало невнятное бормотание Мин Фаня, которое Ло Бин-гэ не разобрал. Но он отчётливо услышал дальше – сдавленный, но безудержный смешок Нин Инъин, полный неподдельной, ликующей радости. Больше слушать не было нужды. Ло Бин-гэ бесшумно отступил и направился прочь, в глубину бамбуковой рощи. В уединённом уголке, где стволы бамбука образовывали естественный тренировочный круг, он схватил лежавший тут тренировочный деревянный меч. И затем, без разминки, без подготовки, со всей яростью, что клокотала у него внутри, обрушил его на неподвижный бамбук, на землю, на воздух. Удары сыпались хаотично, сокрушительно, в них не было искусства – лишь слепая, кипящая злоба. Он не понимал её источник. Он не смог до конца примириться с фактом своего нового существования в этом искажённом мире. Он не принимал эту другую Шэнь Цинцю, не принимал изменившихся вокруг людей, не мог смириться со слабостью этого юного тела, не мог… просто не мог! – На, – позади раздался спокойный голос. Ло Бин-гэ обернулся. Мин Фань стоял в нескольких шагах, держа в руке не тренировочное, а настоящее, хотя и простое, боевое лезвие. – Уйди, – бросил Ло Бин-гэ сквозь зубы, голос его был хриплым от напряжения. – Хочешь выместить злость? Вот и вымести. Но сделай это как воин, а не как дитя, ломающее игрушки, – сказал Мин Фань и, описав плавную дугу, бросил меч рукоятью вперёд. Ло Бин-гэ поймал его на лету. Вес настоящего оружия, даже простого, ощутимо лёг в его ладонь, и это ощущение что-то щёлкнуло в его сознании. Без единого слова, с низким рыком, он бросился на старшего ученика. Мечи встретились в воздухе с резким, звонким лязгом, высекая сноп искр. Ло Бин-гэ атаковал яростно, безрассудно, вкладывая в каждый удар память о другом Мин Фане – том, уродливом и жестоком, чьи издевательства он помнил до мельчайших деталей, чью смерть от его руки наблюдал с холодным удовлетворением. Но этот Мин Фань был другим. Он не отступал, парируя удары с каменным спокойствием, но Ло Бин-гэ, сквозь пелену ярости, ощущал – тот сдерживал силу, подстраивался под уровень младшего, парируя, но не контратакуя в полную мощь. Бой длился долго, пока пот не залил глаза, а руки не онемели от ударов. Наконец, отчаянной, но неуклюжей атакой Ло Бин-гэ выбил меч из руки Мин Фаня, но и сам, потеряв равновесие, едва не рухнул, успев опереться на клинок, воткнутый в землю. Мин Фань, тяжело дыша, отступил на шаг, стараясь сохранить видимость достоинства. – Не знаю, что тебя так гложет, – произнёс Мин Фань, вытирая ладонью пот со лба. – Но ты изменился. И не в лучшую сторону. Раньше в твоих глазах горел голод к жизни. Теперь в них лишь тень и… ненависть. – Говоришь так, будто знал меня, – усмехнулся Ло Бин-гэ оскалом, в котором не было веселья. – Я наблюдал. Ты для меня всегда был загадкой. Не понимал, почему Шицзунь выбрала такого… неуклюжего и замкнутого. Но тогда я увидел твой взгляд в первые дни. В нём было упрямство выживающего зверька. Тебя было сложно учить, но в том был вызов. Теперь… ты словно закрылся ото всех. Стал похож на того мальчишку, но без его огня. Ло Бин-гэ молчал, слушая. – Наставница как-то сказала, – продолжил Мин Фань, подбирая свой меч, – что ты – словно нераскрывшийся бутон редчайшего ночного цветка, что хранит в себе неведомую силу и аромат. Она видит то, чего не видим мы. Я знаю, что между вами есть какая-то стена. Меня это не касается. Но запомни: иди по пути, на который она тебя ставит. Даже если сейчас он кажется тебе тернистым и неверным. Всё остальное… приложится. Сказав это, Мин Фань выпрямился и протянул руку. Не для помощи подняться, а жест, означающий предложение мира, прекращение конфронтации. Ло Бин-гэ смотрел на эту протянутую ладонь. В его памяти всплывали другие руки – бьющие, отталкивающие, заносящие удары. Рука этого Мин Фаня была в ссадинах и мозолях, но не сжата в кулак. Медленно, почти нехотя, Ло Бин-гэ разжал пальцы на рукояти воткнутого меча и, наконец, принял руку старшего ученика. Тяжёлое, короткое рукопожатие. Не примирение, но перемирие. И, возможно, первый шаг к чему-то новому в этом старом, но таком незнакомом мире.

***

Дни на пике Цинцзин текли размеренно, как вода в горном ручье. Ученики предавались усердным практикам, и свитки с заданиями от наставницы постепенно покрывались аккуратными заметками и следами от пальцев, полированных о рукояти мечей. В отсутствие Шэнь Цинцю её старшие ученики управляли пиком с неожиданной слаженностью. Мин Фань занимался административными делами и дисциплиной, Ли Яо следил за тренировками и обороной, а Нин Инъин, чья энергия теперь была направлена в конструктивное русло, курировала изучение искусств и приём гостей. А гости, как и предсказывала Нин Инъин, не заставляли себя ждать. Ученики с других пиков то и дело наведывались под разными предлогами – то просто подраться, то для обмена опытом, то просто «проверить обстановку». Частым, почти регулярным гостем стал сам глава школы, Юэ Цинъюань. Он появлялся, осведомлялся о делах пика, давал советы старшим ученикам. Его взгляд всегда ненадолго задерживался на запертых дверях покоев Шэнь Цинцю, прежде чем он так же тихо удалялся. Ло Бин-гэ, наблюдая за этим со стороны, лишь молча провожал его взглядом, в котором бушевала смесь старой ненависти, холодного любопытства и нового, непонятного ему самому чувства – будто он подсматривал за кусочком чужой, глубоко личной драмы, в которой сам был лишь случайным зрителем. Ученики вместе встретили Новый год. На пике зажгли фонари, устроили скромное, но душевное застолье с традиционными пельменями цзяоцзы, символизирующими благополучие. Ло Бин-гэ, стоя в стороне, смотрел, как Нин Инъин с азартом лепит уродливые, но сделанные с искренним старанием пельмени, а Мин Фань с привычной серьёзностью разжигает очаг. Было странно – эта простая, мирная картина щемила в груди сильнее, чем любая сцена триумфа из его прошлой жизни. Пришла весна. Бамбуковая роща зазеленела с новой силой, склоны гор покрылись ковром из нежных полевых цветов. Воздух наполнился гулом пчёл и пением птиц. Казалось, ничто не предвещало беды. Так было до самого конца весны. Атака демонов была стремительной, коварной и точно выверенной. Они ударили не по окраинам, а в самое сердце Цанцюн – в час, когда многие старшие мастера были либо в глубоком затворничестве, либо отлучились по делам. Враги не только воспользовались моментом слабости, но и совершили акт вопиющего вандализма и стратегического гения – разрушили Радужный мост, величественное сооружение из энергии и нефрита, соединявшее все двенадцать пиков в единое целое. Одновременно с этим в небе над сектой вспыхнул и опал багровым светом неведомый массивный барьер, отрезавший пики друг от друга и блокирующий любые сигналы о помощи. Секта оказалась парализована и раздроблена. На пике Цюндин, у главных ворот, уже кипел бой. Ученики и стражники, застигнутые врасплох, отчаянно сдерживали натиск прокравшихся в тылы демонов. И именно в этот критический момент к воротам подошла группа учеников пика Цинцзин. По иронии судьбы, они как раз прибыли на Цюндин, чтобы встретить свою наставницу, которая должна была сегодня выйти из пещер Линси. Среди хаоса, криков и лязга стали Ло Бин-гэ стоял, и на его лице медленно расползалась ледяная, беззвучная улыбка. Его взгляд, острый как бритва, выхватил из толпы нападающих одну фигуру. Даже среди демонов, любивших вычурные и вызывающие наряды, эта демоница выделялась своей неформальностью. Её длинные иссиня-чёрные волосы были заплетены в десятки тонких, изящных косичек, украшенных мелкими серебряными бусинами. Лицо с белоснежной, почти фарфоровой кожей, густо подведёнными тушью глазами-миндалинками и вызывающе алыми, будто окровавленными, губами излучало опасную, одурманивающую красоту, обещая в будущем стать поистине роковой. В жаркий весенний день на ней было наброшено лишь несколько прозрачных шалей из легкой ткани, скорее намекающих на формы, чем скрывающих их. Запястья и стройные лодыжки были увиты серебряными браслетами, а с волос, пояса и одежды при каждом движении звенели крошечные колокольчики, создавая жутковатый, но притягательный аккомпанемент к разворачивающейся бойне. Её босые, изящные ноги ступали прямо по пыльной, а затем и кровавой земле, не обращая внимания на острые камни. Ша Хуалин. Чистокровная демоница высшего рода. Жестокость, коварство, избалованность и своенравность были вплетены в саму её суть. И спутанная, неистовая, слепая влюблённость в Ло Бин-гэ. В той жизни она убивала ради него, предавала ради него, пошла на величайшее из предательств, предав собственный народ, лишь бы быть рядом. И вот она здесь. Юная, ядовитая, прекрасная и смертоносная. Его будущая… «преданная» супруга. Улыбка на его губах стала ещё шире, но в глазах не было ни тепла, ни узнавания - лишь холодное, аналитическое любопытство и тень презрения. Шэнь Цинцю пришла не с парадного входа, а словно возникла из самой суматохи, её движение было плавным и неспешным, будто она не шла сквозь поле боя, а прогуливалась по своему саду. Но её присутствие сразу же изменило атмосферу. Вид мастера из старшего поколения, знаменитого своей силой и непредсказуемостью, влил в смятенные сердца учеников струю уверенности. Они стихли, выстроились, готовые принять бой. И тогда все увидели. Шэнь Цинцю вышла вперёд, чтобы встать между своими учениками и наступающими демонами. Её осанка была безупречной, лицо – спокойным и непроницаемым, как поверхность горного озера. Но теперь, в лучах предзакатного солнца, сквозь привычные слои изящных одежд яшмы и бамбука, отчётливо проступали плавные, округлые линии её живота. Плавный, уже явно заметный изгиб, говорящий о жизни, растущей внутри. Тишина, наступившая на мгновение, была оглушительной. Её видели ученики Цинцзина, уже догадывавшиеся. Её увидели ученики других пиков, столпившиеся у ворот Цюндина. Её увидели демоны, и среди них – Ша Хуалин, чьи подведённые глаза расширились от внезапного, жгучего любопытства. Тайна, которую Шэнь Цинцю охраняла, больше не была тайной. Она была вынесена на всеобщее обозрение в самый неподходящий момент. Её беременность, её уязвимость, её сокровенное состояние – всё это теперь стало фактором на поле боя, предметом удивления, сплетен, насмешек для одних и мишенью для других. Ло Бин-гэ наблюдал за этим, и его ледяная улыбка медленно таяла, сменяясь непонятным, тяжёлым чувством в груди. Он видел, как Ша Хуалин, не отрывая взгляда от округлившегося живота наставницы, медленно облизнула свои алые губы, и в её глазах вспыхнул не просто боевой азарт, а нечто более личное, почти хищное. Перед главным павильоном пика Цюндин ученики, охваченные гневом и обидой за поруганную святыню и раненых товарищей, плотным кольцом сжимали окружение вокруг прорвавшихся демонов. Несколько демонов покрупнее, почуяв ловушку, попытались яростным рывком прорвать живую цепь, но не успели они сделать и трёх шагов. Шэнь Цинцю не шелохнулась с места. Лишь её пальцы, изящные и быстрые, мелькнули в воздухе, сплетая невидимый знак. Из складок её широких рукавов выскользнули два тонких, как паутина, серебряных клинка. Они не понеслись в атаку, а зависли на мгновение, словно светлячки, а затем с мягким свистом вонзились в каменную плиту у ног пытавшихся бежать демонов. Но не для того, чтобы ранить. Из точек удара взметнулись мерцающие цепи из чистой ци, обвили запястья и лодыжки нападавших, а затем резко дёрнули. Демоны с оглушительным рёвом были подняты в воздух и, описав короткую дугу, шлёпнулись прямо к изящным, босым ножкам Ша Хуалин, поднимая облако пыли. Движение было исполнено с такой небрежной, почти унизительной грацией, что у многих учеников вырвался сдавленный возглас восхищения. Ша Хуалин даже не вздрогнула. Её густо подведённые глаза лишь сузились, оценивая силу и мастерство противницы. Демоницу всегда отличали не только дерзость, но и живой, изворотливый ум. Она напала, просчитав слабости: расслабленную охрану, отсутствие старших мастеров, отъезд Юэ Цинъюаня. Теперь, видя, что ситуация кардинально изменилась с появлением Шэнь Цинцю, она мгновенно переключила тактику. Ядовитая оса превратилась в хитрую лису. – На сей раз мой народ пожаловал к вам отнюдь не ради драки, – зазвучал её голос, сладкий и звонкий, как те самые колокольчики на её одеждах. Она сделала шаг вперёд, движение её бёдер было плавным, почти танцующим. – Прослышав о том, что школа Цанцюн на Центральных равнинах изобилует талантами, мы, обитатели тёмных земель, поддались неудержимому любопытству. Так и захотелось подняться в горы, дабы обменяться опытом и узреть ваше величие собственными глазами. Она говорила с почтительной интонацией, но её взгляд, скользнувший по округлившемуся животу Шэнь Цинцю, был откровенно любопытным и оценивающим. В нём читался немой вопрос, витавший теперь в воздухе: «Кто же отец?» – Благодарю за столь лестные слова о нашей скромной обители, – отозвалась Шэнь Цинцю, медленно помахивая раскрытым сандаловым веером. Её лицо оставалось бесстрастным, лишь в глубине тёмных глаз мерцала холодная усмешка. – Однако, если цель вашего визита столь благородна, зачем же было выбирать время, когда глава школы? Зачем потребовалось разрушать Радужный мост, творение наших предков? И, позвольте спросить, – её голос стал чуть острее, как лезвие, выходящее из ножен, – где это видано, чтобы «обмен опытом» начинался с кровавых ран на телах учеников? Вопросы висели в воздухе, чёткие и неумолимые. Ша Хуалин закусила свою алую нижнюю губу, делая вид, что смущена. Она накрутила на палец одну из своих иссиня-чёрных косичек, и этот жест казался одновременно юным, невинным и откровенно соблазнительным. – Несомненно, передо мной та самая прославленная «Меч Сюя», старший мастер Шэнь Цинцю, – затараторила она, растягивая слова, подобно паутине. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать – теперь я понимаю смысл этой мудрости! Лин-эр ещё слишком юна и неопытна, неспособна как следует управлять своими буйными подчинёнными. Если по нашей глупости и невежеству мы причинили вам беспокойство, прошу вас, бессмертная наставница, будьте великодушны и простите нас. Однако сколько бы мёда она ни лила в свои речи, он не мог растопить лёд в сердце Шэнь Цинцю. Суть была проста: Ша Хуалин, только что восхвалённая в своих землях как Непревзойдённая демоница, возгордилась и, позабыв «о высоте неба и толщине земли», возжелала мгновенной славы. Что может быть лучше, чем устроить резню на главном пике величайшей человеческой секты и унести в качестве трофея саму табличку с его названием? Такой подвиг разом вознёс бы её престиж среди демонов и навел бы ужас на людей. – И каково же суждение юной госпожи о том, что ей довелось увидеть? – спросила Шэнь Цинцю, её тон был вежливым, но в нём сквозила стальная непреклонность. Ша Хуалин улыбнулась одними уголками губ, сладкой, ядовитой улыбкой. – Хоть нынче мой народ и оказался в стеснённом положении, – произнесла она с фальшивым сожалением, – причина тому лишь ваше численное превосходство. Силу же истинную мы так и не увидели. А потому Лин-эр не осмеливается выносить окончательное суждение. Как можно судить о мече, не видя его клинка? – Гм, – промолвила Шэнь Цинцю. Она стояла прямо, и её округлившаяся фигура не выглядела уязвимой – напротив, она казалась воплощением непоколебимой, плодородной силы земли. – И что же требуется юной госпоже для того, чтобы это «окончательное суждение» состоялось? Какие доказательства вы желаете получить? Ша Хуалин приоткрыла свои алые, будто налитые кровью, губы. Её глаза блеснули азартом хищницы, почуявшей слабину. Она выждала паузу, чтобы её слова прозвучали на всеобщем внимании. – Всё так запутанно и шумно, – вздохнула она с преувеличенной лёгкостью. – Простые схватки – дело грубое и некрасивое. Да и как можно требовать от мастера в… таком деликатном положении, – её взгляд снова, намеренно задержался на животе Шэнь Цинцю, – проявлять грубую силу? Это было бы несправедливо. Она сделала ещё один шаг вперёд, и колокольчики на её теле звякнули вызывающе. – Лучше всего будет, если каждый из нас выберет трёх представителей своего народа для трёх поединков. Тишина после предложения Ша Хуалин была напряжённой, наполненной внутренней борьбой. Её слова, однако, падали на благодатную почву. Мысль о трёх поединках действительно казалась выходом из тупика. Открытая, тотальная резня могла разжечь войну, которой никто не хотел. Просто отпустить наглых захватчиков – значило опозорить секту и показать слабость. Но честный поединок, пусть и с демонами… это был путь рыцарства, путь, который позволял сохранить лицо и преподать урок. Шэнь Цинцю молча обвела взглядом площадку перед павильоном. Её взгляд, холодный и расчётливый, скользил по лицам собравшихся учеников, оценивая их состояние, решимость, скрытые травмы. Затем она слегка кивнула, как будто соглашаясь с неизбежным. – Ли Чэнь Си, – позвала она, и её голос, ровный и звонкий, прорезал тишину. Из толпы учеников пика Цюндин вышел юноша. Высокий, статный, с осанкой, говорящей о врождённом достоинстве и годах суровой дисциплины. Его лицо было прекрасно, как вырезанное из белого нефрита, с правильными, строгими чертами. Многие ученицы, даже в столь напряжённый момент, невольно затаили дыхание. Ли Чэнь Си, главный ученик самого Юэ Цинъюаня, уже был легендой среди младшего поколения. А в его руке покоился меч, от которого веяло леденящим холодом даже на расстоянии. «Снежный Дух». Это был не просто клинок, а недавно обретённый духовный меч, уже успевший прославиться в нескольких стычках. – Шибо Шэнь, – склонился юноша в почтительном поклоне, его движения были безупречны. – Первый поединок – твой, – сказала Шэнь Цинцю просто, не тратя слов на наставления. Её доверие было безоговорочным. Со стороны демонов выдвинулась фигура, резко контрастирующая с изящным Ли Чэнь Си. Это был Старейшина Дуби – массивный, как гора, демон, одетый в грубые, фиолетово-чёрные доспехи из неизвестного металла. Его лицо, покрытое шрамами и ритуальными татуировками, не выражало ничего, кроме тупой, непоколебимой решимости. Он был олицетворением грубой силы. Выслушав кивок Ша Хуалин, он просто тяжело ступил на импровизированную площадку для боя, даже не утруждая себя каким-либо жестом. Поединок не был долгим, но он был жестоким и безжалостным. Меч Ли Чэнь Си метался, как северный ветер, его удары были быстры, точны и смертельно холодны. Ледяное лезвие оставляло на доспехах Старейшины Дуби инеистые борозды. Но демон был крепок, как дуб. Его атаки были медленными, но каждая могла раздробить кости. Он не парировал изящно – он принимал удары на свою броню, чтобы нанести один-единственный, сокрушительный ответный удар. В итоге победил Ли Чэнь Си. Молниеносный выпад, обойдя массивную дубину демона, пронзил слабое место в доспехах у ключицы. Старейшина рухнул с глухим стоном, его чёрная кровь зашипела на морозном клинке. Но победа не была лёгкой. От одного удара, который всё же достиг цели, Ли Чэнь Си отлетел в сторону, с трудом удержавшись на ногах. Его левая рука безвольно повисла, а по углу рта стекала тонкая струйка крови. Ша Хуалин щёлкнула языком, делая вид, что сожалеет, но в её глазах плескалось удовлетворение. Один из сильнейших молодых мечников секты был выведен из строя. – Второй раунд, – объявила она сладким голосом. – Я сама почту за честь сразиться. Она вышла на площадку, и её колокольчики зазвенели вызывающим, насмешливым перезвоном. Со стороны людей возникло лёгкое замешательство. Кто мог противостоять Непревзойдённой демонице из младшего поколения? И тогда из рядов учениц пика Сяньшу вышла фигура, лёгкая, как сон, и прекрасная, как мираж. Даже скрытая под лёгкой вуалью, её красота была очевидна – в каждом движении, в изгибе стана, в грации, с которой она держала свой пока ещё обычный тонкий меч. Лю Минъянь. Юная сестра главы пика Байчжань, чья ослепительная внешность была одновременно её даром и проклятием, заставлявшим скрывать лицо от мира. Ло Бин-гэ, наблюдая, как две эти фигуры сошлись на площадке, позволил себе тонкую, беззвучную улыбку. Две его бывшие жены из прошлой жизни. Одна – ядовитая, своевольная демоница, другая – холодная, отстранённая красавица, чья преданность позже превратилась в ревностную жестокость. Сейчас, глядя на них, он не чувствовал ровным счётом ничего. Ни привязанности, ни любви. Лишь холодное, отстранённое любопытство зрителя, наблюдающего за интересным спектаклем. Бой был стремительным и изящным, как танец двух смертоносных бабочек. За время, достаточное, чтобы сгорели две-три палочки благовоний, исход стал ясен. Лю Минъянь, не имея собственного духовного меча и сталкиваясь с подавляющим арсеналом магических артефактов, была оттеснена. Решительный, коварный манёвр Ша Хуалин закончился тем, что тонкий меч Лю Минъянь был выбит из её руки, а острая, украшенная когтями ладонь демоницы остановилась в сантиметре от её завуалированного горла. Лю Минъянь отступила, её плечи слегка опустились от поражения. Она подошла к Шэнь Цинцю и склонилась в глубоком поклоне. – Эта ученица потерпела поражение, не оправдав доверие мастера. Прошу шибо Шэня о наказании, – прозвучал её тихий, мелодичный голос из-под вуали. Шэнь Цинцю не выказала ни раздражения, ни разочарования. Она лишь слегка кивнула. – Ты сражалась достойно против превосходящего противника. Твоя техника безупречна, не хватило лишь опыта против магии и коварства. Запомни этот урок. Он ценнее лёгкой победы, – сказала она, и в её голосе прозвучало неожиданное тепло наставника, видящего потенциал. – Иди, отдохни. Ло Бин-гэ видел, как взгляд Лю Минъянь из-под вуали упал на Шэнь Цинцю. И в нём он прочёл не просто уважение к старшему мастеру. Там было нечто большее – чистое, почти благоговейное обожание. Это открытие заставило его на мгновение задуматься. – Раз счёт равный, – звонко воскликнула Ша Хуалин, сияя от победы, – всё решит третий, решающий поединок! Кого же выставит мастер Шэнь? Выбирать следует с особым тщанием! Ведь ставка – честь всей вашей Цанцюн! В толпе учеников зашептались. Ли Чэнь Си был травмирован. Другие ученики были либо ранены в первые минуты атаки, либо не обладали достаточной силой. Напряжение нарастало. И тогда, прежде чем Шэнь Цинцю успела назвать имя, из рядов учеников Цинцзин вышел Ло Бин-гэ. Его шаг был твёрдым, лицо – спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, о котором говорил Мин Фань – огонь не юношеского задора, а холодной, выдержанной решимости. – Учитель, – сказал он, останавливаясь перед Шэнь Цинцю и склоняясь в поклоне. – Позвольте этому ученику сразиться. Взгляд Шэнь Цинцю, упавший на него, был сложным. В нём читалась тревога, мгновенная оценка («Он ещё слишком юн, его ци нестабильна, у него даже нет настоящего меча»). Её тонкие брови слегка сдвинулись. – Ло Бинхэ, это не место для юношеской бравады. Отступи, – произнесла она тихо, но так, чтобы слышали только они двое. Он поднял голову и встретился с ней взглядом. В его глазах не было ни дерзости, ни страха. – Учитель, – повторил он так же тихо, но с непоколебимой уверенностью. – Будьте уверены во мне. Он не просил разрешения. Он заявлял о своей готовности и брал ответственность. Шэнь Цинцю замерла, изучая его лицо. Тишина вокруг стала звенящей. Все ждали её решения. Ша Хуалин с интересом наблюдала за этой немой сценой, её алые губы растянулись в любопытной улыбке. Наконец, Шэнь Цинцю медленно, почти незаметно, кивнула. Ло Бинхэ развернулся и шагнул на окровавленную, исполосованную следами битвы площадку, навстречу насмешливому взгляду Ша Хуалин и тяжёлому, полному сомнений молчанию всей секты Цанцюн. В его руке был лишь тренировочный меч, усиленный старыми талисманами. Но в его душе бушевала сила Владыки Трёх Миров, впервые направленная не на разрушение, а на защиту того, что в этом мире… ещё даже не стало ему по-настоящему дорогим. Ло Бин-гэ шагнул на утоптанную следами битвы площадку, навстречу своему противнику. Идя, он уловил обрывки пересудов за спиной: «Слишком молод...», «У старейшины Тяньчуй сотни лет опыта...», «У парня даже меча настоящего нет...». Но его слух выхватил из общего гула иное – тихий, но напряжённый обмен репликами между Шэнь Цинцю и Мин Фанем. – Не тревожься, – прозвучал ровный, но слегка приглушённый голос наставницы. Но в тот же миг краем глаза Ло Бин-гэ уловил резкое движение. Шэнь Цинцю, едва заметно, положила руку на свой округлившийся живот и на мгновение качнулась, будто от внезапной слабости или внутреннего спазма. Мин Фань, стоявший рядом, мгновенно и незаметно для остальных подался вперёд, готовый поддержать, его лицо исказилось от беспокойства. Он оторвал взгляд и полностью сосредоточился на противнике. Старейшина Тяньчуй действительно был грозен. Дюжий, как гора, демон в грубых доспехах из тёмного металла, украшенных устрашающими шипами. В его руках покоился огромный, утыканный теми же ядовитыми шипами боевой молот, от которого, казалось, стыла сама кровь в жилах. Тёмная, тяжёлая демоническая энергия вилась вокруг него почти осязаемым туманом. Контраст между исполином и стройным юношей с простым тренировочным мечом был настолько разительным, что у многих зрителей сжались сердца. В толпе воцарилось тягостное, полное сомнений молчание. Даже самые оптимистичные не видели здесь шансов – лишь грядущее, жестокое избиение. И битва началась. И с первых же мгновений она стала именно избиением. Молот Тяньчуя гудел в воздухе, как разъярённый шершень, высекая искры из камня и поднимая вихри пыли. Ло Бин-гэ не атаковал. Он уворачивался, отскакивал, использовал мельчайшие неровности местности, чтобы уклоняться от сокрушительных ударов. Его движения были отточенными, инстинктивными – в них читался не юношеский задор, а холодная, животная выживаемость. Но разрыв в силе был очевиден. Временами он не успевал. Глухой удар молота по касательной отбрасывал его в сторону, он кувыркался по земле, поднимался, стиснув зубы, с новой ссадиной или синяком, и снова бросался. – Он точно проиграет, – прошептал кто-то в толпе, и в этом шёпоте звучала не злорадство, а горькая констатация. – Зачем мучиться? Тяньчуй, видя, что противник лишь бегает, вскинул голову и издал раскатистый, презрительный хохот: – Верно говорят, щенок! Сложи лапки и признай поражение! Тогда этот папаша, быть может, оставит тебе жизнь! Насмешки демонов слились в единый гул. Но их прервал голос, звучавший тихо, но с абсолютной, неколебимой уверенностью, как удар колокола: – Он победит. Все обернулись. Шэнь Цинцю стояла прямо, её лицо было бледным, но бесстрастным. В глазах, устремлённых на поле боя, горела не надежда, а глубокая, безошибочная убеждённость, словно она видела не текущий бой, а его предрешённый исход. Её слова лишь раззадорили демонов. Но Ло Бин-гэ, слыша их, ощутил странный прилив сил. Он не собирался сдаваться. Его прошлая жизнь, жизнь Владыки, научила его одному: любая броня имеет изъян. Любая мощь – свою слабость. И его глаза, опытные глаза убийцы, уже вычислили её. Ядовитые шипы покрывали Тяньчуя с ног до головы. Но не полностью. Его лицо и сжатые в кулаки руки были голыми. Это и есть зазор, – пронеслось в сознании Ло Бинхэ. Единственный шанс. Он замедлил дыхание, заглушив боль, игнорирую насмешки. Тяньчуй, обманутый видимостью истощения противника, с победным рёвом занёс молот для решающего удара, на мгновение раскрывшись. И в этот миг Ло Бин-гэ улыбнулся. Это была не улыбка юноши, а холодный, хищный оскал владыки, смотрящего на обречённую добычу. Этот взгляд взбесил Тяньчуя. Он с оглушительным рёвом обрушил молот. Но Ло Бин-гэ не стал уворачиваться. Вместо этого он сделал невозможное – короткий, взрывной шаг навстречу удару, в мертвую зону, прямо под опускающуюся гирю. Его меч, усиленный талисманами и собранной в ладони духовной энергией, сверкнул, как молния, нанося не прямой укол, а короткий, режущий взмах по внутренней стороне запястья Тяньчуя, где сходились доспехи, а затем – отчаянный, точный тычок в незащищённый кулак, сжимавший рукоять. Это не было силовым поражением. Это был хирургический удар в точку, нарушающую поток энергии и контроль. Тяньчуй взревел от боли и ярости, молот выпал из его онемевшей руки с оглушительным грохотом. Пользуясь секундным замешательством гиганта, Ло Бинхэ, собрав последние силы, рванулся вперёд и, используя инерцию падения демона, вонзил клинок в узкую щель между пластинами доспеха на шее – туда, куда не доставали шипы. Наступила шоковая тишина. Грохот падения тела старейшины Тяньчуя, покрытого ядовитыми шипами и имевшего за плечами века побед, прозвучал оглушительно на фоне всеобщего безмолвия. Он был повержен. Ша Хуалин нервно захихикала, её сладкий голосок прозвучал фальшиво: – Ай-яй-яй, какая досадная случайность! Видно, старик обнаглел от побед и позабыл осторожность. Мастер Шэнь, ваши ученики и впрямь… Но Шэнь Цинцю уже не слушала. Её взгляд был прикован к Ло Бин-гэ, который, шатаясь, отступил от тела поверженного демона, едва держась на ногах от истощения. И в этот миг случилось непредвиденное. Казалось бы, мёртвый Тяньчуй совершил последнее движение. Его окровавленная рука, всё ещё сжимавшая в предсмертном спазме рукоять молота, дёрнулась. Не для удара, а для захвата. С последним проклятием на устах, он рванулся вперёд, не чтобы атаковать, а чтобы утянуть за собой победителя в объятия смерти, обвив его своим шипастым телом. Ло Бин-гэ, измотанный до предела, среагировал с опозданием. Он рванулся назад, но нога подкосилась. И тогда между ним и падающим телом демона возникла зелёная тень. Шэнь Цинцю двинулась с невозможной для её положения скоростью. Она не выхватила меч – не было времени. Она просто бросилась вперёд, отталкивая Ло Бинхэ в сторону, своим телом принимая на себя падающую, усеянную ядовитыми шипами массу. Резкий, влажный звук – шипы впились в её плечо, пройдя сквозь ткань одежды. Время словно остановилось. Шэнь Цинцю замерла на мгновение, её лицо побелело, но не от страха, а от шока и внезапной, пронзительной боли. Затем она отшатнулась, отбросив бездыханное тело демона прочь, и рука снова инстинктивно сжалась на животе. Из ран на её плече и боку уже сочилась кровь, но не алая, а быстро темнеющая, с лёгким зеленоватым отливом. Яд Тяньчуя был легендарен – быстродействующим, мучительным и, как говорили, не имеющим противоядия. Тишина взорвалась. Крики ужаса учеников, победные вопли демонов, заглушённые внезапным рёвом Мин Фаня, бросавшегося вперёд. Ло Бин-гэ, поднимаясь с земли, смотрел на тёмные пятна, растекающиеся по зелёному шелку, и в его душе, только что ликовавшей от холодной победы, вдруг разверзлась пустота, холоднее и страшнее любой битвы.