Часть 1

Звук скольжения кроссовок по гладкому полу огромного спортзала эхом отдавался под сводами. Воздух был пропитан запахом пота, пыли и натянутых нервов. Матч Аобаджосай против Шираторизавы. Счёт — 23:20 в пользу Шираторизавы. Они снова проигрывают. Снова не попадут на национальные. Снова не оправдают надежды. Он снова недостаточно старается. Снова проигрывает. Даже его собственный кохай оказался сильнее. Пот ручьями стекал по лицу, жаля глаза. Дыхание было тяжёлым и прерывистым, грудь с трудом ловила редкие глотки воздуха, которого, казалось, становилось всё меньше. Руки дрожали от усталости, мышцы ныли, а колено — это чёртово колено — снова ныло тупой болью. Ещё немного — и он сломается. Он не слышал голоса Ива-чана, не различал шёпота другой команды, не улавливал взволнованных слов своих товарищей. Всё вокруг будто погрузилось в вакуум — глухой, удушающий. Он не слышал ничего. Рука судорожно сжала мокрую ткань футболки — там, где уже столько времени красовалась уверенная цифра «1». Капитан команды. Он должен тянуть их вперёд. Должен быть примером. Должен быть лучше. Но он ничто. Он слабак. Он не может ничего. Лучше бы его вовсе не было в этом мире. Не нужно было бы бороться, не нужно было бы доказывать — ни себе, ни кому-то ещё что он чего-то стоит, что он нужен. ОН НИЧТОЖЕСТВО! — Тоору, мать твою, соберись! — голос, громкий, пронзительный и до боли знакомый, прорезал вязкую тишину спортзала. Все замерли. Даже воздух будто застыл, казалось что природа за окном застыла. Некоторые даже боялись дышать, чтобы не разрушить эту хрупкую тишину. Ойкава не поднимал головы. Он знал, чей это голос. Знал, кому он принадлежит. Он боялся увидеть жалость в её глазах. Он боялся казаться жалким в её глазах, хоть понимал что она примет его любим. — Ойкава, смотри на меня! — крикнула она. Он знал, что она стоит на другом конце площадки, но слышал её так, будто она была рядом. Только её голос имел возможность ночью шептать ему на ухо тихие, успокаивающие такие нежные ему слова, когда он в ответ искал спасения в её нежных, но крепких руках. Когда она прижималась носом к его шее, вдыхая запах пота и шампуня, пока он дрожал от очередного кошмара в её объятьях, только в них он чувствовал себя в безопасности. Он хорошо знал, что за длинными рукавами её рубашки или форменной кофты менеджера или другой длиной одежды, скрываются тонкие, бледные шрамы. Они тянулись от запястья до локтя — он помнил их все. Знал порядок, в котором они появились. Знал, что после него добавились лишь пять новых — и она остановилась. Остановилась ради него. Он видел, как ей хотелось вернуться, как дрожали её руки, как она плакала от бессилия. Тогда он просто сжимал её руки до синяков — молча, без слов, — прижимал к себе, пока она не переставала трястись. Так он давал понять, что он рядом. Что он здесь. Его голова резко дёрнулась вверх — словно за невидимые нити её дёрнул искусный кукловод. Карие, почти чёрные глаза метались по залу, пока не нашли её. Фигура в стороне от скамейки запасных. Волосы цвета вороного крыла мягко касались плеч. Серые, почти незаметные глаза блестели от еле сдерживаемых эмоций. И только ради этого взгляда — ради этой девушки — он снова поднимался. Он снова начинал играть. Матч закончился. 24:25 в пользу Шираторизавы. Они проиграли. Снова оказались на дне, снова — второе место. Но сейчас это не имело значения. Главное — как можно скорее добраться до раздевалки… или до туалета, лишь бы увидеть её. После поражения Такаши Миямура всегда находила его — в укромном месте, подальше от всех, чтобы успокоить. Но сегодня всё было иначе: все слышали, как она пыталась достучаться до него. Они раскрыли свои отношения, все слышали её крик, и все видели как он истерично искал её взглядом. Ойкава поднял взгляд — и замер. Он видел, как она, наплевав на команду, на тренера, который кричал ей вслед, откинула сетку, чтобы пройти быстрее, и, не торопясь, но решительно направилась к нему. На миг ему показалось, что это иллюзия, мираж от перенапряжения, но нет — она действительно шла к нему. Тело Ойкавы словно окаменело. Сердце билось где-то в горле, дыхание перехватило. Миямура приближалась — шаг за шагом, и вот уже стояла почти вплотную. Её глаза блестели — то ли от эмоций, то ли от слёз. Он не знал. Но знал одно: сейчас ему было абсолютно всё равно на фанаток, которые вздыхали по нему, мечтая оказаться на месте его девушки; всё равно на команду, которая с нескрываемым удивлением следила за происходящим. Только Ива-чан смотрел с лёгким одобрением — он знал про них, но всегда молчал. Было всё равно и на Шираторизаву, и на их непоколебимого капитана Вакатоши. Сейчас существовали только он и она— Ойкава Тоору и Такаши Миямура. Он первым шагнул вперёд. Его руки уверенно обвили её тонкую талию, прижимая к себе. Сквозь ткань он чувствовал тепло её тела, и это тепло прожигало его насквозь. Из-за небольшой разницы в росте он легко опустил голову ей на плечо, уткнулся носом в шею и жадно вдохнул знакомый запах — смесь пота, мыла и её собственного аромата, родного и успокаивающего. Сердце Миямуры колотилось, будто в унисон с его собственным. Такаши с удивлением смотрела на этот внезапный прилив нежности, но не отстранилась. Молча обвила его руками, сжала ткань его футболки в кулаках и прижалась сильнее, чувствуя, как он дрожит от усталости, злости и… облегчения. Всё остальное исчезло — шум зала, выкрики, свист. Остались только их сердца и дыхание, сплетённые в одну ноту. — Эй, Тоо-чан, пошли? — только она называла его «Тоо-чан», и только это прозвище отзывалось где-то глубоко внутри него, заставляя сердце трепетать, а дыхание — сбиваться. Ойкава лишь молча кивнул на её слова. Его руки медленно исчезли с её тела, брюнетка лишь вздрогнула от внезапного холода, который появился на месте его тёплых ладоней. Но она всё же улыбнулась — тихо, почти по-домашнему — довольная его согласием. Их пальцы осторожно соприкоснулись и переплелись, словно подтверждая то, чего не требовалось говорить вслух. Миямура уверенно потянула его за собой — сначала к выходу, потом к душевым, а за ними, возможно, и к чему-то большему, чем просто привычное касание. Ойкава не помнил, как оказался под струями воды. Не помнил, как стягивал с себя одежду — всё происходило будто в тумане. Но он помнил её прикосновения: лёгкие, будто случайные, и всё же намеренные. Помнил её глаза — глубокие, сияющие, когда она смотрела прямо на него, словно видела больше, чем он хотел показать. После душа он стоял в раздевалке у своего шкафчика. Холодная ткань футболки и спортивных штанов обжигала разогретую кожу, возвращая его к реальности. Когда он застегнул молнию на кофте и прислонился лбом к металлической дверце, мир вокруг снова обрёл очертания — но внутри всё ещё гудело от её взгляда, от тепла, которое, казалось, не смоешь никакой водой. Ойкава развернулся спиной к шкафчику, и в тот же миг кто-то резко врезался в него, впечатав его корпус в холодный металл. Воздух вырвался из груди от неожиданности. Это оказалась Такаши — она вжималась в него со всей силой, будто старалась спрятаться его от всего мира. Через секунду он ощутил её тихие всхлипы, дрожь плеч и то, как ткань его кофты начала намокать от её слёз. Она плакала. Она плакала из-за него. Парень медленно опустился на пол, утягивая девушку за собой, стараясь не разорвать их хрупкое прикосновение. Чтобы ей не было холодно, он усадил её к себе на колени. Такаши обвила его шею руками, прижалась всем телом, будто пыталась слиться с ним, стать частью его, чтобы боль перестала быть только его. Его сильные руки сомкнулись на её талии, притягивая ближе. От их дыхания воздух между ними стал горячим и плотным. Ойкава склонился ниже и коснулся её лба своим — мягко, почти благоговейно. На миг всё вокруг исчезло: шорох воды, далёкие шаги, приглушённый гул. Они одновременно открыли глаза. Серые, блестящие от слёз и близости глаза девушки встретились с его — глубокими, карими, потемневшими от сдержанных эмоций. В этом взгляде было слишком многое: вина, нежность, усталость и невыносимое притяжение, которое ни один из них уже не мог остановить. Её искусанные, почти до крови, губы дрогнули и осторожно коснулись шершавых, тёплых губ парня. Поцелуй вышел солоноватым — с горечью и привкусом слёз, что ещё недавно стекали по её щекам, касаясь губ, когда она пыталась сдержать рыдания. Большая, тёплая ладонь Ойкавы медленно и ловко скользнула по её спине, оставляя за собой тонкую дрожь. Его пальцы на мгновение замерли у основания шеи, а потом поднялись выше, к затылку, где погрузились в её волосы, сжимая их крепко, но осторожно — словно он боялся, что стоит отпустить, и она исчезнет. Её дыхание сбилось, тело подалось ближе, и мир будто стал меньше — остались только они, их неровное дыхание, солёный вкус губ и горячие ладони, стирающие границы между болью и утешением. Отстранившись от поцелуя, они на миг замерли, ловя дыхание и глядя друг другу в глаза. Казалось, время вокруг остановилось — только тихое биение их сердец нарушало тишину. И почти одновременно, одними губами, с едва уловимой дрожью, они произнесли одну и ту же фразу — ту, что заставила их улыбнуться и почувствовать, как внутри всё сжимается от нежности и трепета. — Я люблю тебя, — выдохнули они. Тихие слова растворились в воздухе, будто боялись разрушить хрупкое мгновение. После этого они больше не произносили ни звука — да и не нужно было. Их взгляды, их дыхание, их близость говорили громче любых слов. В этой тишине было всё: признание, благодарность, и то редкое чувство, которое не требовало объяснений.