Часть 11. Учителя Бездны

Тишина в подземелье стала для Гарри привычнее любого звука. После того как он понял природу страха Дамблдора, его разум сделал еще один шаг к холодному совершенству. — Учитель, — начал Гарри, его ментальный голос был ровен. — Вы рассказали мне о прошлом Дамблдора. Это заставило меня задуматься... о вашем. Были ли вы когда-нибудь учеником? И... учитесь ли вы до сих пор? Нагаш материализовался во весь свой исполинский рост. Вопрос, казалось, заинтересовал его. «Учеником? В том смысле, как ты понимаешь? Нет. У меня не было учителя. У меня были... наглядные пособия.» Он медленно повел закованной в латы рукой. «Первым была Пустыня Нехекары. Она научила меня искусству стирания. Каждый день я видел, как солнце сжигает все живое, а ветер превращает горы в пыль. Пустыня — это абсолютная честность. Она сдирает с мира всю эту яркую, гниющую плоть и оставляет лишь суть.» «Вторым учителем была Глупость смертных. Я жил среди них. Видел царей, строивших золотые дворцы, которые через сто лет становились песком. Слушал жрецов, молившихся выдуманным богам. Они были моей главной книгой. Я изучил каждую страницу их предсказуемой натуры.» Нагаш повернул шлем к Гарри. «Третьим учителем была сама Смерть. Я обратился к первоисточнику. Медитировал десятилетиями, вслушиваясь в великую тишину за гранью жизни. Я не учился некромантии, дитя. Я ее изобрел.» В голосе Нагаша прозвучала та самая нота, которую Гарри научился распознавать. — Учитель... это высокомерие, которое я слышу в вашем голосе... — Гарри выбрал слова с осторожностью, но без страха. — Не является ли оно той самой Чувством Собственной Важности, от которого вы учите меня избавляться? На мгновение воцарилась тишина, более глубокая, чем обычно. Затем Нагаш издал звук, похожий на отдаленный грохот камнепада. «Проницательно, — произнес он, и в его тоне появились ноты одобрения. — Ты начинаешь применять мои уроки ко мне самому. Это признак роста. Но есть разница между Чувством Собственной Важности и простым признанием фактов.» Он сделал паузу, словно взвешивая слова. «ЧСВ — это привязанность к иллюзии собственной значимости. Это потребность в подтверждении этой значимости другими. То, что ты слышишь в моем голосе — не потребность, а констатация. Когда вода течет вниз, она не высокомерна. Когда солнце встает на востоке, оно не тщеславно. Они просто следуют своей природе. Мое "высокомерие" — это не эмоция. Это холодное осознание того, что я есть. Я не нуждаюсь в признании смертных, как солнце не нуждается в признании слепых червей, ползающих под землей. Я просто есть.» Гарри молчал, переваривая ответ. — Значит, разница в привязанности? — уточнил он. — В отсутствии потребности в подтверждении? «Именно. ЧСВ всегда ищет внешних подтверждений. Моя уверенность самодостаточна. Она родилась не из сравнения с другими, а из миллионов лет наблюдения за фундаментальными законами бытия. Я не лучше кого-то. Я просто иной.» Нагаш снова повернулся к Гарри. «Но твой вопрос показывает, что ты учишься видеть не только слабости других, но и потенциальные изъяны в любой системе, включая мою. Это хорошо. Слепое поклонение — удел рабов. А ты должен стать властелином.» — А теперь... есть ли среди них кто-то, кто мог бы понять? Гермиона... Снейп... — снова спросил Гарри, но теперь с иной интонацией — не поиска родственной души, а холодной оценки ресурсов. Нагаш изучающе посмотрел на него. «Девочка-энциклопедия влюблена в правила, а не в знание. Профессор зельеварения — раб своих обид. Но теперь ты спрашиваешь об этом не потому, что ищешь друзей, а потому, что оцениваешь инструменты. Это прогресс. Запомни: одиночество — не проклятие. Это необходимое условие ясности видения. Когда ничто не затуманивает твое восприятие, ты видишь мир таким, каков он есть. А не таким, каким его хотят видеть другие.» С этими словами Нагаш начал растворяться в тенях. «Твой следующий урок — научиться отличать необходимое одиночество власти от ненужной тоски по пониманию. Первое делает тебя сильнее. Второе — уязвимым.» Гарри остался один в подземелье, но одиночество это больше не было бременем. Оно было пространством, где его воля могла работать без помех. И он понимал, что это — первый шаг к истинной свободе.