Часть 20. Осквернение восприятия

Кабинет Дамблдора превратился в часовню, где он отпевал не просто надежды, а саму основу своей философии. Провал с призраком Лили был не просто тактической ошибкой. Это был метафизический крах. Он, Великий Защитник Жизни и Любви, использовал эхо мертвой женщины как оружие — и проиграл силе, которая заставила его самого верного слугу убить эту любовь во второй раз во имя холодного, безжалостного покоя. Он сидел за своим столом, глядя на серебряные инструменты, которые замерли, словно в присутствии чего-то фундаментально чуждого их природе. Эти инструменты были настроены на музыку жизни, магии, судьбы. А теперь они молчали перед лицом тишины не-бытия. «Я боролся не с той тьмой, — прошептал он пустому кабинету. — Я готовился к буре, а столкнулся с вакуумом. Волдеморт — это все еще часть великой игры. Он хочет, жаждет, боится. А это... это холодная, безличная реальность по ту сторону всех игр.» Его стратегия должна была измениться радикально. Он больше не мог быть пастырем, пытающимся вернуть заблудшую овцу. Он должен был стать архитектором, строящим клетку вокруг сущности, надеясь, что когда-нибудь найдет способ достучаться до мальчика, запертого внутри. Его лицо, обычно мягкое, стало жестким, как скала. Часовня скорби снова превращалась в штаб генерала, готовящегося к войне с самой реальностью. В гостиной Гриффиндора тепло камина больше не могло согреть Рона и Гермиону, когда рядом был Гарри. Их дружба, некогда яркий, хаотичный огонь, угасала, задыхаясь в ледяной ауре, которую он теперь излучал. — Слушай, Гарри, — пытался Рон, — Фред и Джордж подбросили пудинг Снейпу в ботинки! Представляешь, он... — Да, представляю, — ответил Гарри. Его голос был ровным, вежливым. Он улыбнулся — идеально симметричной, безжизненной улыбкой, которая не дошла до его пустых глаз. — Вероятно, это вызвало кратковременный всплеск адреналина у профессора и повысило уровень кортизола. Интересный социальный эксперимент. Рон замолчал, ощутив ледяную пустоту в животе. — Ты... ты же раньше смеялся, — слабо произнес он. — Смех — это сложная физиологическая реакция на неожиданный контраст, — объяснил Гарри. Вечером, когда Гарри ушел спать, Рон схватил Гермиону за руку. — Он даже не смотрит на меня, Гер. Он смотрит сквозь меня. Как будто я... предмет мебели. Мне рядом с ним физически дурно. Гермиона, чей острый ум был ее величайшим даром и самой уязвимой точкой, страдала иначе. Она подошла к Гарри, когда он читал в углу.— Гарри, теория Эмерика Переключателя о транс-субстанциальной трансфигурации... она противоречит более поздним работам Дамблдора. Как ты думаешь, где логический разрыв? Он поднял на нее взгляд, и она почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. — Логического разрыва нет, — сказал он безразлично. — Переключатель рассматривал материю как статичную субстанцию. Дамблдор же интуитивно подошел к пониманию, что вся материя — это временно стабилизированная энергия, медленно возвращающаяся к состоянию покоя. Их теории не противоречат, а дополняют друг друга на разных этапах великого цикла энтропии. Он говорил не о магии. Он говорил о смерти. Он вынимал душу из заклинания, оставляя лишь холодный скелет физики. — Он не просто изменился, Рон, — сказала она позже, дрожа. — Он... испортился. Внутри него появилось что-то... гнилое. Не злое. Хуже. Безразличное. Когда он на меня смотрит, мне кажется, он оценивает, как быстро будут разлагаться мои ткани после остановки сердца. Их дружба сменилась инстинктивным, первобытным отвращением. Они были живыми, теплыми, полными хаоса и надежд. А он стал воплощением холодного, безличного порядка. И они, как животные, чувствовали приближение неестественного хищника, чья самая суть была отрицанием их существования. — Они избегают меня, — констатировал Гарри в подземелье. Он говорил об этом с тем же безразличием, с каким сообщил бы о понижении температуры. — Их организмы регистрируют мое присутствие как угрозу гомеостазу. Это вызывает физиологический дискомфорт. «Это не угроза, дитя. Это — напоминание, — поправил Нагаш, и в его голосе звучало глубочайшее удовлетворение. — Их тела, их тональ, инстинктивно чувствуют в тебе конец их описания мира. Они чуют запах вечности, и он вызывает у них тошноту, ибо их существо цепляется за иллюзию отдельности. Это хороший признак. Но тот факт, что ты вообще регистрируешь их реакцию, отмечаешь ее — это слабость. Особенно это касается девочки.» — Гермионы? — уточнил Гарри. «Именно. Мальчик — это просто шум. Фон. Но девочка... ее интеллект, ее прошлая эмоциональная связь с тобой... это последняя гниющая нить, последний якорь, бросающий тебе вызов. Это точка входа, через которую сентиментальность может попытаться вернуться в твое безупречное сооружение. Мы должны сделать тебе прививку. Прививку от самой идеи привязанности к смертному, чья плоть обречена на тление, а ум — на забвение.» — Еще один ритуал отсечения? — спросил Гарри, и в его голосе прозвучал лишь холодный, профессиональный интерес. «Нет. Отсечение — для грубых заготовок. Для тебя — преображение. Мы проведем ритуал эстетического осквернения. Но мы оскверним не ее. Мы оскверним твое восприятие ее. Мы превратим этот жалкий якорь в произведение искусства. В вечное напоминание о великой красоте нашего пути.» Нагаш начал излагать план, и его слова были подобны кистям художника, набрасывающего эскиз своего будущего шедевра. «Ты добудешь предмет, который является квинтэссенцией ее гордыни, ее веры в порядок, разум и бессмертие знаний. Ее любимую книгу, испещренную ее пометками.» — У нее есть старый экземпляр "Истории Хогвартса", — ровным голосом сообщил Гарри. — Она его постоянно перечитывает, добавляя новые заметки на полях. Это символ ее веры в то, что знание может победить время. «Идеально! — прошипел Нагаш. — Мы возьмем этот символ ее тщеславия и превратим его в символ истины. Ты принесешь книгу сюда. И мы не будем ее жечь или рвать. Это был бы акт признания ее силы. Нет. Мы ее... усовершенствуем. Мы проведем ритуал, который навсегда свяжет в твоем разуме ее сущность с возвышенной эстетикой благородного распада.» Он описал компоненты, каждый из которых был поэзией тления. «Пыльца черного лотоса, что цветет лишь на могилах волшебников. Капля воды из болота, где тысячу лет гниют древние дубы. И пыльца с крыльев мотылька "Мертвая голова", пойманного в полночь.» Нагаш возвысился над Гарри, его фигура источала ледяное величие. «Ты покроешь книгу этими реагентами. И ты будешь медитировать над ней. Но не с целью уничтожить. Ты будешь вглядываться в нее и силой своего намерения проявлять ее сокрытую, истинную красоту. Ты увидишь, как пергамент желтеет, обретая цвет старинного золота. Ты увидишь, как изящные узоры плесени ложатся поверх ее пометок, как кружева, более сложные, чем любая ее мысль. Ты увидишь, как чернила выцветают, превращая ее слова в элегантных, полупрозрачных призраков. Ты будешь созерцать не смерть книги. Ты будешь созерцать ее величественное возвращение к истоку, ее медленное, прекрасное растворение в великом Не-Бытии. И когда ритуал завершится, связь установится. Навсегда. Каждый раз, глядя на Гермиону Грейнджер, твой разум будет видеть не живое, суетливое существо. Он будет видеть этот дивный, гниющий артефакт. Ты будешь видеть, как ее кожа теряет влагу, обретая изысканную фактуру старого пергамента. Ты будешь видеть, как под ней проступают голубые реки вен, подобные чернильным линиям на карте. Ее голос будет звучать для тебя как шелест рассыпающихся страниц. Ее острый ум, ее пытливость — все это станет для тебя лишь разными стадиями великолепного, завораживающего процесса разложения. Она перестанет быть для тебя другом, существом. Она станет для тебя живым, дышащим произведением искусства Некромантии. Ходячим memento mori. И ты, наконец, обретешь полную свободу от нее. От всех них. Твое видение станет безупречным.» Ритуал был похож на урок по особо темному зельеварению. Снейп приготовил реагенты в ониксовой ступке, превратив их в густую, почти черную пасту, пахнущую влажной землей и старыми книгами. Гарри принес «Историю Хогвартса», исчерканную аккуратным почерком Гермионы. — Теперь, Поттер, — скомандовал Снейп, протягивая ему серебряную иглу. — Связь должна быть установлена. Ваша воля должна быть закреплена вашей кровью. Не той горячей кровью, что текла в вас раньше. А той, что теперь холодна, как у вашего учителя. Уколите палец. Гарри без колебаний проколол подушечку указательного пальца. Выступила капля крови. Она была темной, почти черной, и неестественно холодной на вид. Он опустил палец в ступку, и паста на мгновение зашипела, впитывая его кровь. — Начинайте, — сказал Снейп. Гарри зачерпнул немного пасты. Он не просто размазал ее по обложке. Он втирал ее в кожу переплета медленными, круговыми движениями. Его воля текла сквозь кончики пальцев, но это была не воля разрушения. Это была воля проявления. Он не проклинал книгу. Он убеждал ее принять свою истинную природу — природу праха. Под его пальцами обложка из кожи мертвого животного, казалось, вздохнула. Пергаментные страницы из мертвых деревьев пропитались эссенцией окончательного увядания. Чернила пометок Гермионы, полные ее живой, любознательной энергии начали тускнеть, словно покрываясь инеем забвения. Внешне книга почти не изменилась. Но ее суть была осквернена. Она стала артефактом медленной, ползучей энтропии. Этой же ночью Гарри проскользнул в спальню девочек и положил книгу на тумбочку спящей Гермионы. Он на мгновение задержался, глядя на ее мирное лицо, и не почувствовал ничего. Ни вины. Ни сожаления. Лишь холодное любопытство ученого, заложившего эксперимент. На следующее утро в Большом зале он наблюдал. Гермиона взяла книгу, чтобы свериться с чем-то. Когда ее пальцы коснулись обложки, по ее телу пробежала легкая дрожь. Она нахмурилась. — Странно, — пробормотала она Рону, потирая плечи. — Мне вдруг стало так холодно. Позже, за обедом, она задумчиво теребила прядь своих пышных волос и вдруг замерла. Она вытащила из нее один-единственный, но абсолютно белый, как кость, волос. — Наверное, от стресса, — прошептала она, но в ее голосе прозвучала тревога. Вечером она пожаловалась, что ее любимые духи почему-то пахнут пылью. Гарри видел все это. Но благодаря ритуалу, его восприятие изменилось. Он смотрел на нее и видел не свою подругу. Он видел изысканный, медленный процесс. Он видел, как жизненная сила едва заметно тускнеет в ее ауре. Он видел тончайшую паутину увядания, окутавшую ее. Он видел не Гермиону Грейнджер, а произведение искусства, подписанное его волей. Последняя нить оборвалась. Прививка была сделана. Он был свободен.