Глава 5: Мерцающие истины

      Я слегка ерзаю на диване, перебирая пальцами крошечные стикеры. Все это казалось… странным. Оценивать его здесь, вот так. Тусклое мерцание свечей отбрасывало длинные тени на его лицо, делая выражение нечитаемым. Он откинулся на спинку и ждал. Я вздыхаю, постукивая тупым концом карандаша по колену, прежде чем поднять на него взгляд.                     — Начнем с чего-нибудь простого, — медленно произношу я. — Как ты обычно справляешься с ситуациями повышенного стресса?              Его взгляд блуждает, пальцы рассеянно барабанят по подлокотнику:                     — Кроме очевидного, ты имеешь в виду?                     Я вскидываю бровь:                     — Очевидное это…?                     Он резко выдыхает, слегка откидывая голову:                     — Оцениваю. Определяю приоритеты. Беру ситуацию под контроль, если необходимо.              Ответ отработанный, предсказуемый — почти по учебнику. В нем нет ничего личного. Я откашливаюсь и слегка наклоняюсь вперед:                     — А когда контроль невозможен?              Его взгляд мгновенно возвращается к моему. Что-то неразличимое мелькает в его глазах, прежде чем он скрывает это за ничего не выражающим, пустым взглядом. Он хорош в маскировке. Почти так же хорош, как и я.                     — Выход есть всегда.                     Я надавливаю:                     — Правда?                     Калеб отвечает не сразу. Он снова ерзает, пальцы замирают на подлокотнике кресла. Сейчас он немного беспокоен, мелкие части его тела не могут долго оставаться неподвижными. Я беру это на заметку.              — Если контроль невозможен, — наконец говорит он, — тогда остается адаптация.                     Я внимательно наблюдаю за ним, отмечая, что его голос остается ровным, выверенным. Это не избегание, но и не откровенность. Он балансирует на тонкой грани и знает это. Понимая, что скоро могу снова упереться в стену, я постукиваю карандашом по стикеру, что-то быстро записывая, прежде чем снова взглянуть на него:       — А как насчет эмоционального стресса? Ты с ним справляешься или отбрасываешь?                     Он сухо усмехается, и в этом нет ни капли чувств.                     — А ты как думаешь?                     — Неважно, что думаю я.                     — Нет, важно.       Я выдерживаю его взгляд, прекрасно понимая, что не должна выходить за рамки дозволенного. Я не раскрываю слишком много из своего анализа, но даю достаточно, чтобы удовлетворить его любопытство:                     — Я думаю, ты говоришь себе, что тебя это не волнует, но это не так. Ты просто пытаешься это изолировать.                     Его усмешка застывает, но теперь в ней появляется что-то более острое, что-то настороженное:                     — Похоже, ты меня уже раскусила.                     Я слегка пожимаю плечами:                     — Просто наблюдение.       Между нами повисает тишина. Он не подтвердил и не опроверг это.                     Вместо этого он снова ерзает на стуле, слегка вытягивая ноги, прежде чем кивнуть в сторону маленькой стопки стикеров в моей руке:                     — И ты правда считаешь, что это хоть что-то дает?                     Я смотрю на горстку нацарапанных слов, большинство из которых — лишь напоминания о том, чтобы позже развить определенные темы. Я не могу сдержаться и огрызаюсь, моя собственная любознательность берет верх:                     — …Разве нет?                     Его ухмылка становится чуть шире, словно он забавлялся.                     — Можно и так сказать.                     Я закатываю глаза, понимая, что он не скоро расскажет мне, зачем на самом деле хотел, чтобы я делала это для него тайно. Но прежде чем я успеваю задать следующий вопрос, отблеск свечи ловится в его взгляде, и я впервые замечаю — действительно замечаю, — как внимательно он наблюдал за мной все это время, сквозь темноту. Как будто он изучал меня так же тщательно, как я изучала его. И в этот момент я уже не уверена, кто кого на самом деле оценивал.              Я ерзаю под его взглядом, чувствуя, как тяжесть внимания давит на меня, словно ощутимая сила. Он всегда был сосредоточенным, но здесь, за пределами стерильных кабинетов оценки и жестких правил флотских баз, это совсем другое. Более личное. Более тревожное.                     Я откашливаюсь, перелистывая на чистый стикер.                     — Ладно, следующий вопрос.       Он молчит, ожидая, но в животе у меня становится еще тревожнее, потому что теперь я знаю, как пристально он за мной наблюдает. Это возвращает меня к тому чувству, которое было днем на парковке продуктового магазина. Чувство, что за мной следят. Ощущение надвигающейся беды. Я моргаю, сглатывая сухой комок в горле, изо всех сил стараясь не думать о металлическом запахе крови и пота, ударившем мне в нос, когда я убил своего пациента. Убила. Я только что кого-то убила, разве не…                     — Когда ты в последний раз чувствовал себя подавленным? — спрашиваю я, сохраняя нейтральный тон.       Его усмешка слегка меркнет. Это незаметно — лишь малейшее изменение в выражении лица, едва уловимое напряжение в челюсти.                     — Меня ничто не подавляет, — ровно отвечает он.       Я тихо фыркаю — нарочно, чтобы подсознательно заставить его развить мысль:                     — Да, конечно…                     Его взгляд вспыхивает:                     — Я серьезно.              Я долго изучаю его, понимая, что он легко не сдастся, и слегка наклоняю голову:                     — Хорошо, — коротко отвечаю я, — тогда расскажи мне о том, когда ты в последний раз чувствовал себя почти подавленным.                     Это, по крайней мере, заставляет его задуматься. Пальцы медленно, лениво очерчивают узоры на подлокотнике кресла, пристальный взгляд ненадолго опускается, прежде чем он заставляет себя снова встретиться со мной глазами. Я решаю не давить на него, а вместо этого молча киваю в знак поддержки.                     Калеб выдыхает через нос, словно решая, стоит ли продолжать. В конце концов, все же говорит:                     — …Это была обычная разведка. Или должна была быть. — Его глаза слегка темнеют. — Мы должны были эвакуировать группу. Мелкая операция. Зайти и выйти.                     Я отмечаю изменение в его тоне, то, как его обычная уверенность поблекла на краях.                     — Но что-то пошло не так? — тихо спрашиваю я.              Калеб коротко и безрадостно смеется:                     — Еще мягко сказано.                     Но я не давлю на него, а просто жду, пока он на мгновение не взглянет в окно, словно видя что-то за пределами окружающей темноты.              — Там были гражданские, — говорит он в конце концов тише. — Их не должно было там быть. А когда дела пошли плохо… времени, чтобы вывести их всех, не хватило. И Флот не мог позволить себе свидетелей.                     Я внимательно наблюдаю за ним, замечая, как слегка сжались его пальцы на кресле и как напряглись плечи, чего раньше не было.              — Ты… — начинаю я, но он перебивает меня, не дав даже закончить вопрос.                     — Мы выполнили миссию, — просто говорит он.              Это уклончивый ответ, но он сказал все, что я хотела знать.              Между нами повисает молчание, более тяжелое, чем прежде. Он все еще наблюдает за мной, все еще изучает мою реакцию, словно чего-то ждет. Может быть, осуждения. Может, сочувствия.                     Я не даю ни того, ни другого.              Вместо этого я просто киваю и что-то записываю на крошечном клочке бумаги в своих руках, хотя никакие заметки здесь не будут полезны. Это то, что я должна усвоить и обдумать в дальнейшем при работе с его оценкой.                     Он вскидывает бровь:                     — И все?                     — А что еще ты хочешь, чтобы я сказала? — Спрашиваю я, поднимая взгляд. — Что ты должен был сделать больше? Что должен был спасти всех? — Я встречаюсь с ним взглядом. — Ты и сам с этим справляешься.                     Выражение его лица не меняется, но что-то в воздухе между нами слегка сдвигается. И я слишком поздно понимаю, что, возможно, была немного резка.                     На мгновение кажется, что он вот-вот что-то скажет, поэтому я молчу. Но затем, так же быстро, его маска вернулась на место, и он глухо фыркает, качая головой. Затем, тихо выдохнув, он наклоняется вперед, опираясь локтями на колени.              — Ладно, — бормочет он. — Давай следующий.                     Я постукиваю кончиком карандаша по колену, на мгновение задумываясь о нем. Калеб был крепостью — с высокими стенами и непробиваемой защитой. Но у каждого есть слабое место. Дверь, оставленная слегка приоткрытой. Нужно только найти правильный путь внутрь.              — Ладно, — отвечаю я, принимая более непринужденный тон, — давай попробуем кое-что другое.                     Он слегка скептически прищуривается:                     — Что другое?                     Я перелистываю на чистый стикер:                     — Это уловка, которую я иногда использую. Небольшое психологическое упражнение.                     Он выдыхает через нос, его взгляд полон недоверия. Я моргаю:                     — Просто подыграй мне.              Он откидывается на спинку кресла, скрестив руки на груди:                     — Ладно. Давай послушаем.                     Я кручу карандаш между пальцами:                     — Я хочу, чтобы ты описал себя, — говорю я, — но без упоминания своей работы, звания или каких-либо своих обязанностей.              Калеб замирает. Трепещущие свечи отбрасывают резкие тени на его лицо, подчеркивая, как незаметно напрягается выражение, как малейшая тень дискомфорта пересекает его черты.                     — Не можешь, да? — говорю я после паузы.                     Его взгляд прикован к моему, глаза сужаются:                     — Я этого не говорил.                     — Тогда давай, — бросаю я вызов, пытаясь доказать свою точку зрения. — Кто ты, Калеб?                     Он медленно выдыхает, сжимая челюсти. Проходят секунды. Он смотрит в окно, затем на свои руки, словно ответ может быть где-то рядом. Но его там нет. Его никогда нет снаружи. В этом и суть вопроса — он лишает субъекта всякого ложного чувства правоты и уверенности в себе. Это заставляет осознать, что он на самом деле не знает себя, и подталкивает к тому, чтобы открыться мне в надежде получить какое-то откровение. Это жестоко, но необходимо — особенно для такого упрямца, как он.       Наконец, он издает тихий, невеселый смешок, качая головой:                     — Тебе это действительно доставляет удовольствие, не так ли?                     Я пожимаю плечами, расслабленная применением своей техники:                     — Дело не во мне. А в тебе.                     — Дело должно быть в нас обоих, — вдруг говорит Калеб, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени. Его взгляд острый, оценивающий: — Ответь первой.                     Я моргаю:                     — Что?                     — Ты меня слышала, — говорит он, слегка ухмыляясь. — Опиши себя, не упоминая свою работу. Раз ты думаешь, что это так легко.                     Я медлю, совершенно не ожидая от него такого поворота. Мгновение назад он был уязвим, плечи напряжены, а голос почти дрожал, когда он отвечал на мой последний вопрос — резкий контраст с тем, как он себя ведет сейчас. В любом случае, я перевариваю его слова и прекрасно понимаю, что тоже не могу ответить. Что я никогда не могла ответить. Что я об этом не думаю. Что я никогда об этом не думала.                     Черт возьми.              Он снова откидывается, удовлетворенный:                     — Так я и думал.                     Я поджимаю губы, чувствуя, как собственная игра обращается против меня, пока мгновение застывает между нами. В любом случае, мое эго никогда не было для меня проблемой, и его ответ был ясен, даже если он не сказал этого прямо. Он не знал, как описать себя вне того, что он солдат.                     И это больше, чем что-либо другое, говорит мне то, что нужно знать.              Я снова постукиваю карандашом по стикеру, делая вид, что меня не беспокоит его маленькая рокировка. Хорошо. Если он хочет бросить мне вызов, мне просто придется проявить изобретательность.                     — Ладно, — отвечаю я нейтрально, — давай попробуем что-нибудь еще.              Калеб выгибает бровь, явно скептически настроенный к моему поведению:                     — Еще одна игра?                     — Не игра. Просто другой подход.              Я слегка меняю положение, делая вид, будто просто поправляю осанку, а не запускаю тонкий психологический трюк:                     — Я хочу, чтобы ты рассказал мне о том, что заставляет тебя чувствовать умиротворение.              Его взгляд слегка скользит по моим ногам. Это было быстро, почти незаметно, но я это увидела. Краткое колебание, прежде чем он снова надел маску.                     Но он копирует мое поведение, тоже ерзая на стуле, когда говорит:                     — Это… немного субъективно, тебе не кажется?                     — Не совсем, — легко парирую я. — Это не обязательно должно быть что-то глубокое. Это может быть что-то простое. Привычка, место, момент. Что угодно.                     Пальцы Калеба снова барабанят по подлокотнику кресла. Кажется, он этого не осознает, но на этот раз движение задумчивое, хоть и все еще рассеянное, его разум уже ищет ответ, хочет он того или нет.              Я его поймала.                     Он выдыхает, отводя взгляд, а затем снова смотрит на меня.                     — Ладно, — бормочет он. — Космос.                     Я сохраняю нейтральное выражение лица, несмотря на интригу, зарождающуюся в моей душе:                     — Космос?                     — Полеты, — уточняет он, глядя куда-то вдаль. — Когда я пилотирую. Когда только я и управление. Тишина. Ясность… — Его голос слегка понизился, стал более задумчивым, чем он, вероятно, хотел. — Ни шума, ни отвлекающих факторов. Просто… сосредоточенность.                     И самое приятное, что он понятия не имеет, что только что раскрыл нечто более глубокое. Механизм преодоления. Способ убежать.              Удовлетворенная своим небольшим прорывом, я черкаю небольшую пометку в блокноте, делая вид, что это обычное дело:                     — Интересно, — говорю я.                     Его взгляд резко возвращается ко мне, в глазах вспыхивает подозрение:                     — Что?                     Я пожимаю плечами:                     — Ничего.                     Он сужает глаза, улавливая мой тон, который — признаюсь — я не могу скрыть так хорошо, как другие части себя.                     — Ты что-то делаешь.                     Я сохраняю невозмутимое выражение лица:                     — Я делаю свою работу.              Но Калеб долго смотрит на меня, прежде чем вздохнуть и провести рукой по волосам. Я стараюсь сохранять устойчивый тон, когда пытаюсь продолжить:                     — Итак, когда ты летишь, когда только ты и управление… ты когда-нибудь чувствуешь, что тебе это нужно? Как будто без этого что-то может казаться… неправильным?       Сначала выражение лица Калеба не меняется. Но есть проблеск — что-то глубокое, похороненное под годами мученического самоконтроля. Он выдыхает через нос, пальцы снова машинально постукивают по подлокотнику. Паттерн. Устойчивый, ритмичный.                     — Я бы не сказал «нужно», — бормочет он. — Но когда я долго не летаю, это… действует мне на нервы.              — Например, как?                     — Я становлюсь беспокойным.                     То, как он это произнес, заставило меня задуматься.                     — Насколько беспокойным?                     Он резко выдыхает, словно уже сожалеет, что пошел у меня на поводу, но отвечает:                     — Я начинаю проводить симуляции, когда нет дежурств. Даже если в этом нет необходимости. Просто чтобы держать рефлексы в тонусе. — Его пальцы слегка подергиваются. — А если не могу этого делать, то начинаю пересматривать старые бортовые журналы. Снова и снова. Маршруты, которые уже выучил наизусть.                     Я делаю еще одну пометку, стараясь не реагировать.                     — Звучит как сильная преданность своему делу, — беспечно замечаю я.                     Он кивает, теперь его выражение лица стало холоднее:                     — Можно и так сказать.                     Я бросаю взгляд на его руки, по-прежнему отбивающие тот же четкий ритм на подлокотнике. Привычка, возвращающая к реальности. Повторяющееся поведение. Компульсия.                     — Тебе когда-нибудь казалось, что ты не можешь остановиться? — Спрашиваю я, все так же непринужденно и легко. Но с каждой секундой я чувствовала, как во мне нарастает усталость. Измотанность. Истощение.              Его пальцы замирают, тишина растягивается между нами.                     Затем его челюсть напрягается, и он отводит взгляд.                     — Ты задаешь много вопросов.              Я не отвечаю, дожидаясь, пока он ответит на мой предыдущий вопрос. Снова пауза. Потом, едва слышно пробормотанное:                     — Мне будет не по себе, если остановлюсь.                     Вот оно. Трещина становится шире.                     Я слегка отклоняюсь назад, не желая давить слишком сильно, да и у меня уже достаточно информации. Его «беспокойство» было не просто дисциплиной или преданностью делу. Это была компульсия. Неспособность усидеть на месте в своем собственном уме. И такое поведение, если его не контролировать, может перерасти во что-то более глубокое. Во что-то более опасное. Может, так уже и случилось, и он потерялся в своей мании. Еще многое предстоит выяснить.                     Я снова постукиваю карандашом по стикеру, но останавливаюсь, когда замечаю, насколько напряжена моя рука, и тупую боль, которая отдается в ладони. Я все это время нервно постукивала и играла карандашом. Повторяющееся поведение. Компульсия.              В точности как он.                     Быстро кивнув, я отбрасываю наблюдения за собой и говорю:                     — Это интересно.                     Калеб снова смотрит на меня, и медленно выдыхает, бросая взгляд на слабо освещенную комнату, прежде чем снова повернуться ко мне. Его обычная резкость притуплена чем-то более тяжелым — усталостью, возможно, или чем-то более глубоким, чему он не хотел давать названия.                     — Тебе стоит отдохнуть, — наконец говорит он. — Дальше по коридору есть свободные комнаты. Выбирай любую.              Я колеблюсь, наблюдая за ним. Его поза столь же собранна, как и всегда, но теперь я знала правду. Под этой привычной бесстрастностью скрыто сдерживаемое напряжение.                     Все же я киваю:                     — Хорошо.                     Он больше ничего не говорит, собирая остатки свечного света, когда движется. Я успеваю заметить его лицо в мерцании — стоическое, непроницаемое, как у статуи, высеченной из чего-то неподатливого. И затем, не говоря больше ни слова, он исчезает в коридоре.                     Я направляюсь в гостевую комнату, хотя сон сегодня кажется нереальным. Воздух слишком тяжелый, мысли слишком громкие. Слишком многое произошло. Образы крови на моих руках повторяются снова и снова, растворяясь в стикере на кончиках пальцев. Вспышки и образы прошедшей ночи рвутся из подсознания, словно дикий кабан. Я неподвижно лежу, уставившись в потолок, обводя взглядом неясные очертания, которые воображение рисует в темноте.              Должно быть, прошло несколько часов, когда я услышала это — тихий скрип открывающейся входной двери, звук открывающегося цифрового замка.                     У меня перехватило дыхание, тело мгновенно проснулось.                     Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы услышать тихий звук шагов, размеренных и осторожных, ускользающих в ночь.                     Калеб.                     Я сажусь, тишина дома давит. В голове проносится дюжина мыслей, но ни одна из них не имеет смысла. Куда он пошел?                     И почему, после всего случившегося, мне было не все равно?