Мартини

Он смотрит на неё сквозь солнцезащитные очки с лучезарной, но уже мерзкой улыбкой, заставляя Шестую содрогнуться. Стоит ей поднять взгляд — она наткнётся на эту отвратительную морду, что остаётся в её памяти в мельчайших деталях. В груди болит, к глотке подступает ком, и она проводит ногтями по физиономии артиста, оставляя лишь царапины на мутном стекле. Она приобнимает себя за плечи, усиляя хватку, жмурит глаза до светло-серых крупинок, но он не оставляет её. Шестая видит его везде с тех самых пор, как она покидает заброшенную Виллу, покоящуюся под тёмно-красными небесами. До того, как Шестая отправляется на слабый радио-сигнал, крутящий одну и ту же запись женского голоса, до того, как Шестая находит ошейник 14 по приказу старейшины Братства, она не придаёт значения этим многочисленным афишам о так и не выступившем столь известном Дине Домино и не переключает радио из-за определённой песни. Шестая всё помнит. Как время от времени пищащий ошейник сдавливает горло, как следит за каждым своим шагом дабы не угодить в капкан и не наткнуться на мину, как холодна его потрескавшаяся ладонь, за два столетия под радиацией практически лишённая эпидермиса. Она держится к нему непозволительно близко, продвигаясь под тяжёлыми парами Облака. Молекулы серы, смешанные с частицами золота не открывшегося казино, обжигают трахею и разъедают роговицу, но смокинг гуля практически полностью способен заменить респиратор, а обхватывающая талию рука держит тело в строю не хуже стимулятора. За столь длительное пребывание на Вилле гулифицированный организм привык не только к колоссальным дозам радиации, но и к ядовитому газу. Не иначе ли сама Сьерра-Мадре принимает бывалого артиста, оберегая от отравления и призраков в приросшим к телам защитным костюмам. Исписанные стены домишек Пуэста-дель-Соль хранят память о пропавших авантюристах в поисках золотой жилы, а юга Виллы о ночах под гроздьями гирлянд, расстянутыми между крышами квартала. Даже будучи протеже мистера Хауса, Шестой многого не требуется: приляжет на широкий матрас, а гуль забаррикадирует вход с первого этажа дабы не быть пойманы зеленоглазыми дружками во сне. Она не засыпает подолгу, как и он — на Вилле не ведёшь счёт часов, а то и дней, и вид с "соорудированного" балкона временами даже не кажется обезнадёживающим. Синклер постарался — не были бы сброшены бомбы, по октябрьским вечерам Вилла была бы самым романтичным местом не только в районе Сьерра-Мадре, но и на территории всей нынешней Пустоши. Представляя спокойные прогулки по кварталам, лишённых Облака и их постоянных обитателей, Шестая постепенно отходит ко сну, а по пробуждении обнаруживает себя укрытой довоенным ореховым платьем. Он делится с ней вскм, что приобретает за время пребывания на Вилле: рассказывает ей о своих тайниках со стимуляторами, когда она собирается идти одна, угощает фирменным Мартини, вкус которого Шестая поначалу не переносит, но на удивление напиток бодрит при неё нарушенных биологических часах. Она и не подозревает, что на самом деле Дин Домино не способен на подобные благотворительные акции. Как и сам Дин Домино. Однако они "партнёры" — их жизни сцеплены железными воротниками с прослушкой и миноискателем. А со временем Шестая чувствует, что ошейник не так уж и мешает при трапезе, что матрасы в живом районе самые удобные, что ушам так приятна эта песня с радио, что проходить через Облако ощущается не как жизнеугрожающее препятствие или самая отвратительная часть повседневности в окрестностях Сьерра-Мадре, что ладонь "партнёра" словно сама не отпускает, когда токсичные пары уже позади. Не так мерзок и Мартини: хотя он и входит в утреннюю рутину, Шестая не пренебрегает им и по вечерам на кресле, ранее снабжённой взрывчаткой. Смесь ядовитых отходов и чипсов медленно влияет на пищеварение, но она и не понимает, в какую сторону — те бабочки, о которых говорится в довоенных книжках, по сосудам пробираются с желудка прямо к сердцу, ускоряя его привычный темп. За неподорванную гранату Шестой удаётся разменять её на две бутылки водки у голограммы-торговца. Вилла не "Кантина-Мадрид", Мартини в чистом виде не сыщешь, но раздобыть пойло попроще остаётся возможность. Без повода и тостов бутылки быстро опустошаются, а спустя несколько часов, размыкая очи, Шестая не находит на себе не только тёплого платья-покрывала, но и мешковатой пижамы, а кресло рядом с разминированным пустует — ей достаточно пошевелить плечом, чтобы заставить собутыльника поёжиться, упираясь лбом ей в лопатку. Шестая решает, что их связывают не только ошейники. Ей уже не так хочется торопиться с проникновением в казино, что даже блуждающие фантомы и голограммы-охранники ей не надоедают. Расчистив юг Пуэста-дель-Соль и подключив защитную систему, Шестая подводит артиста к крыше. Здесь они разойдутся перед тем, как она прозвенит в колокол, знаменуя начало представления. Она не стремится уходить и заверяет его, что они проходят это вместе и она не покинет Сьерра-Мадре одна. Она направляется к Кампанас-дель-Соль, а сердце отчётливо стучит за грудиной — предвкушение чего-то хорошего, полагает Шестая. Они встречаются за сценой "Тампико". Шестая всё знает. Знает, что действительно сотворил Дин Домино с Верой Киз, знает, почему он здесь так долго, знает, кто лишил Кристин голоса, знает, что он и вовсе не собирался продолжать "партнёрство" в стенах казино. Она ожидает, что он оставит труп курьера загнивать в ловушке Сьерра-Мадре, как это случилось со всеми золотоискателями. Дин Домино ждёт, когда Шестая выстрелит первой. — Ты всегда причиняешь боль тем, кому не безразличен? Гуль только ухмыляется. Она присаживается рядом и стягивает с него очки. Бледные зрачки, пустой взгляд. Последствия гулификации. Или от самого Дина Домино больше ничего не остаётся. Борясь с желанием запомнить его как можно лучше, Шестая прижимается к уголку его рта губами и тут же выстреливает ему в кадык. Ошейник пищит, и она тут же покидает театр, пока не вспоминая, кто такой Элайджа и что ему нужно от них всех. Шестая не забирает ни слитка — протеже мистера Хауса ни к чему чужие излишества старого мира. Запирая старика, она быстро уходит, не замечая ни капканы под собой, ни ходячих мертвецов с копьями и гранатами. Она не преследует цели сбежать, но совсем скоро оказывается в пределах Мохаве, забирает с собой лишь "магнум" и спустя несколько часов запирается в люксе, поначалу игнорируя распроссы Хауса о своём столь затянувшимся отсутствии. Шестая старается предотвратить появление любого воспоминания с Сьерра-Мадре, ощутимого как выстрелы в висок. Она больше не посещает "Топс", затем перестаёт прогуливаться по Стрипу, если нет сопутствующих поручений его владельца. Она не включает радио, боясь услышать ту самую композицию. Она не заглядывает в бар резиденции своего начальника, напитки в котором он так долго выдерживал для будущего протеже. Она сократила общение со своим преданным напарником, готовым привести её металлический хлам в порядок и защитить её за своей спиной в затяжной схватке с рейдерами, только потому что он "один из тех". Дин Домино не даёт ей покоя даже ночью. Его мутные глаза слишком отпечатались в её памяти прежде чем она успела полностью всё осознать и возненавидеть горе-шоумена. Она просыпается с осушенным горлом, прямо как на Вилле. Она стремится как можно скорее избавиться от фантомного ощущения и покидает спальню. На кухне стоит Дин Домино. В своих уже чистых солнцезащитных очках, идеально выглаженном костюме и расправленной бабочкой, который уже не мешает железный воротник. Он аккуратно разливает Мартини по бокалам, идеально расставив стулья друг рядом с другом, а по радио играет "Saw Her Yesterday". Открывать врата Сьерра-Мадре легко. Сложнее оставить их закрытыми.