Кагэ-онна

Грациозная тень скользнула за окном чьей-то спальни. Луна светила сегодня особенно ярко: на небе ни облачка, звезды аккуратно мерцают на темном полотне, лишь бы не затмить собой владычицу ночную. И она, красуясь собой, заглядывала в каждое окно, в которое только могла дотянуться, а от того тень на полу была еще четче и ярче, чем обычно. Сегодня все закончится. Он чувствовал это, знал. Хотя подобное и бывало уже не раз, сейчас же уверенность в этом худощавом и истощенном теле так и бурлила, отчаянно стремясь вырваться наружу, но не зная как... Он сидел в углу на полу, обхватив себя за колени, будто ребенок лет пяти-шести, что напридумывал себе монстров в шкафу и под кроватью, а потому ему безопаснее всего около стены, пока мама не прибежит на крики и детский плач, чтобы успокоить и заверить в полной безопасности и отсутствии каких-либо “бабаек”. Но он знал, что это не игра воображения, не “бабайка” и ничто другое. Хотя, что это он и сам до конца не понимал, строя лишь догадки и путаясь в собственных мыслях, силясь понять, чем же мог он прогневать этого духа, если же в принципе уместно такое название. Окно распахнулось, впуская в спальню свежий ночной воздух. Он сокрушенно опустил голову, лбом касаясь самих коленей, сжимаясь весь как только мог, пока в мыслях проносились события его жизни. Сквозь шум собственного сердцебиения и сбитого дыхания, он уловил шелест одежды и звук шагов, еле слышимый, мягкий, осторожный, как если бы шли босиком и, вероятно, так оно и было. Страх захватил его полностью, сжимая холодными когтистыми лапами горло, не давая издать ни звука, тело не слушалось, невозможно было поднять голову и посмотреть, хотя последнее явно было к лучшему... — От чего же ты не смотришь на меня? Мелодичный голос разлился по всей комнате, он исходил ниоткуда и одновременно отовсюду, манящий и сладкий, словно золотистый мед стекающий с ложки невыносимо медленно, спадая крупными каплями, оставляя тончайшие тягучие ниточки... Тело в углу бросило в дрожь. Он был как муха попавшая в сладкий плен липкой жижи, но все же ей он не был: не хотел дергаться, в тщетной попытке освободиться, ведь знал, что так будет только хуже. Наблюдал это множество раз: когда жалкое насекомое пыталось освободиться, отчаянно дёргая лапами и крыльями, уже плотно увязшими в меду, оно делало лишь хуже себе, увеличивая свои страдания в сто крат и ускоряя свой печальный исход. Нет, мухой он точно не был. Он был беспомощен, испуган, как и та девушка, чьи глаза, пустые и полные слез, отпечатались в его памяти навечно, словно их выжгли, чтобы наверняка, чтобы не забыл, чтобы прокручивал сцену вновь и вновь в своих мыслях… Его отпуск в Японии подходил к концу, но так не хотелось отсюда уезжать. Это была его мечта, побывать в стране восходящего солнца и последние деньки он планировал провести в пеших прогулках по улицам живописного Киото, наслаждаясь архитектурой и растительностью. Вот и сейчас, стоило солнцу скрыться за горизонтом, он вышел на вечернюю прогулку, построив сегодня маршрут по окраине города, желая заглянуть в каждый проулок, отчаянно пытаясь ничего не упустить. Он прогуливался по непривычно пустым улицам, когда пронзительный крик заставил остановиться на месте, подняв волну мурашек по телу. Ведомый болезненной смесью любопытства и страха, двинулся в сторону источника, благо девушка, а это без всяких сомнений была именно она, продолжала кричать. Руки задрожали, стоило подойти вплотную к темному проулку, откуда по ощущениям тьма вываливалась на улицы города вместе с криками и рыданиями беспомощной девушки... Словно это место было средоточием всего ужаса этого города, всех пороков и зла всех сердец здесь живущих. Он стоял как вкопанный, боясь даже лишний раз сделать вдох, лишь бы не заметили, не услышали. Она плакала. Тихо, жалостливо, из последних сил, что остались. Он же схватился крепко за угол дома, чтобы устоять на месте, осторожно заглянул за него, вглядываясь в мрак: девушка лежала на спине на каком-то возвышении, возможно, это был мусорный бак, кофта на ней была порвана или порезана, тяжело было это определить. Руки безвольно повисли вниз, пока пустые глаза смотрели вдаль, не по улице, а, казалось, в никуда, будто здесь ее уже не было и осталось лишь тело, принимающее на себя весь ужас и боль. Над ней нависал мужчина, пьяный, раскрасневшийся, с сальной улыбкой, обещающей все девять кругов Ада… Он потерял равновесие всего на секунду, шаркая носком обуви по асфальту, и этого оказалось достаточно, чтобы она заметила. Только она, ведь мучитель был крайне увлечен ее телом. Ее прояснившийся взгляд зацепился за фигуру в тени дома, вызывая новый поток горячих слез, в которых был стыд и облегчение, надежда, что ее спасут. Но он молчал. Не двигался. Просто смотрел, не в силах почему-то увести взгляда от этой картины или вмешаться. В голове проносились миллионы мыслей, каждая из которых разбивалась об эгоистичное желание уехать домой без лишних и совершенно не нужных ему проблем. Он не станет брать на себя эту ответственность. Его здесь не было. Разберутся без него. Твердил он себе, срываясь на бег. Он не помнил как добрался до номера своего отеля, но точно помнил, что закрылся изнутри на всевозможные защелки, подперев еще дверь изнутри письменным столом для верности. Всю ночь он провел на полу с трясущимися руками, спиной прижавшись к стене рядом с дверью, боясь, что кто-то мог проследить, что кому-то придет мысль избавиться от свидетеля или что за ним придут служители закона. Но никто не пришел. Ни ночью, ни следующим утром, ни днем. К вечеру пришлось заказать ужин в номер, потому как выходить из этой безопасной комнаты он не собирался до самого отъезда. В ожидании необходимого приема пищи рука сама собой потянулась к пульту телевизора, бездумно нащелкивая какие попало кнопки, пока не осталось сил и не пришлось поднять голову на горящий экран. Там крутили какой-то фильм, но вникнуть в разговоры, картинку и сюжет не представлялось возможным. Ровно до того момента, пока внезапно трансляция не прервалась новостями: корреспондент стоял с микрофоном посреди экрана, а позади него был знакомый угол дома… В голове был белый шум, сквозь который он слышал обрывками репортаж: “...трагически оборвалась жизнь молодой студентки местного университета…” “...девушка направлялась домой после встречи с однокурсниками, когда это произошло…” “...несчастная была зверски убита и по предварительным данным были совершены насильственные действия…” Громкий стук в дверь. Он вздрогнул, давясь воздухом, чувствуя, как снова трясутся руки, как бледнеет от страха. На ногах, что не держали подошел к двери, впуская внутрь работника отеля с ужином. – Ох, так жаль ее… Она была так юна, – подал голос работник, завидев продолжающийся репортаж об убийстве, – знаете, я совсем не понимаю как такое могло произойти, это ведь неплохой район, да и ночью обычно тихо, так что все бы все слышали… Работник продолжал трещать, не встретив сопротивления со стороны, о том какие люди там живут, какие интересы сейчас у молодежи, какая мода и какие же люди сейчас бесчеловечные и эгоистичные, и что хоть кто-то точно должен был это видеть или слышать и помочь ей. Приходилось кивать, внутри же отчаянно борясь с самим собой: ОН мог ей помочь. Прошел месяц, а из головы все никак не выходила та сцена. Каждую ночь она снилась ему, как если бы он снова оказывался в том проулке в Японии, настолько яркими, детальными и мрачными были эти сновидения. Ее пустой взгляд, промелькнувшая надежда и дорожки слез, наверняка очень соленых и горьких слез… Это стало его личным проклятием. Он винил себя, однако каждый раз вновь и вновь находил себе оправдание. Он видел ее в каждой девушке на улице, в каждой своей знакомой и коллеге. Но время шло все быстрее, жизнь продолжалась, и чувство вины он прикопал как можно глубже в себе, стараясь думать о чем угодно, лишь бы не о ней. Днем все было хорошо: работа, редкие встречи с друзьями, родственниками или коллегами в неформальной обстановке. Ночью же кошмар за кошмаром, истощающие жуткие сны, оставляющие после себя ощущение разбитости, усталости, страха и вины, вины, вины… И каждое утро он забывал. Старался делать вид, что забыл, ведь в конечном итоге для него это не имело никакого значения, никаких последствий. Он начал просыпаться ночью из-за шорохов. Списывал первое время это на разыгравшуюся бессонницу и кошмары, на свою усталость, да и на соседей в том числе. Иногда он слышал тихие всхлипы или, быть может, просто казалось, что слышит, ведь фантазия человека безгранична и может разгуляться в любой неподходящий для этого момент. А после начал замечать женскую тень, словно преследующую его везде, где бы он ни был и куда бы ни шел. Она всегда появлялась только в одно время и оставалась с ним до самого утра, мелькая то тут, то там, заставляя сомневаться в здравии своего рассудка.