Как то так

Я не знаю почему, но каждый раз, когда мне становится по-настоящему страшно или я оказываюсь в безвыходном положении, в голове всплывает одна старая сказка. Не знаю, может, потому что это единственная сказка, которую я хорошо помню. А может — потому что мама рассказывала её чаще других, тихим голосом, когда за окном воевал ветер, а в доме потрескивали поленья в печи. Но не только мама знала её — все в наших краях слышали ту историю. Старики, молодые, дети — каждый хоть раз да говорил о доме в глубине леса, куда нельзя было ходить. Наш лес был огромный, тёмный и казался бесконечным. Стоило отойти от тропинки — и деревья смыкались над головой, словно кто-то закрывал крышку. А в самой чаще, где снег не таял даже летом, стоял заброшенный дом. Вернее, то, что от него осталось — перекошенные балки, сгнившие стены и мхи, что затянули крышу, словно саваном. Говорили, что раньше там жила семья — муж, жена и их дочь. Да только никто не помнил, когда это было, и что с ними случилось. Кто-то утверждал, что зимой, когда метель заглушает все звуки, оттуда доносится детский смех. А кто-то клялся, что видел свет в окнах, хотя дом давно без стёкол. Самое жуткое было другое. Раз в году, в ночь перед Новым годом, там будто бы устраивали праздник. Призраки собирались за большим столом, пели, смеялись, танцевали. А если кто-то осмеливался подойти ближе — его приглашали внутрь. Только вот никто из тех, кто туда заходил, уже никогда не возвращался. Мама всегда говорила: — Запомни, в ту ночь в лес не ходи. Даже если услышишь музыку — не иди. Даже если позовут знакомым голосом — не оборачивайся. Конечно, я тогда не верила. Мне казалось, это просто сказка про призраков, чтобы напугать детей, чтобы не бродили по снегу и не терялись в темноте. Верю я в призраков? Да нет. Тогда, по крайней мере, точно не верила. Но, знаешь, бывает такое чувство — жутко интересно. Хочется заглянуть туда, куда нельзя. Увидеть то, о чём взрослые шепчутся у камина, глядя в окно, будто за стеклом кто-то стоит. Мне тогда было всего семь. Мама ещё была с нами. Дом был полный — запах печёных яблок, тёплое одеяло, смех. У меня друзей не было. Не потому что я был какой-то странный — просто… мне было трудно выражать эмоции. Я не злилась, не смеялась громко, не умела вовремя говорить «привет» или «пойдём играть». Зато у меня была София. София- моя сестра. Она старше меня всего лишь на год, но казались , будто мы из разных миров. Она — солнечная, весёлая, всегда с лёгкой улыбкой и озорным взглядом. А я — тихая, задумчивая, будто смотрел не на людей, а сквозь них. И всё же, благодаря сестре, я не чувствовала себя одиноким. Она понимала меня лучше всех, даже когда я молчала. Иногда мне казалось, что она слышит мои мысли. Но в тот день… всё было иначе. Я поссорилась с ребятами из деревни. Не помню уже из-за чего — кажется, кто-то сказал, что я трусишка. Или что прячусь за спину сестры. Тогда они часто любили надо мной смеяться. И тогда я, глупый семилетний ребенок, решила доказать что я сильная. Слова, сказанные с детским упрямством, иногда звучат страшнее проклятия. — Вот увидите! — крикнула я. — Я пойду туда, в тот дом! — Да ну, не пойдёшь! — засмеялся кто-то. — Пойду! Хоть всю ночь там останусь! Я помню, как снег скрипел под сапогами, а воздух был прозрачным, как лёд. София стояла рядом, сжимала мой рукав. Её глаза блестели — не от смелости, а от тревоги. — Не ходи туда, — сказала она тихо. — Там нельзя. — Это просто сказки, — ответила я. — Там ничего нет. — А если есть?.. Она всегда задавала этот вопрос — короткий, но страшный. Я тогда не ответила. Просто смотрела на белый лес, где за голыми ветками таилась тень старого дома, и чувствовала, как внутри всё дрожит — от страха или от желания доказать, что я не боюсь. Я стала умолять ее пойти со мной. Она долго отнекивалась, мотала головой, повторяла, что мама рассердится. Но потом — не выдержала. Наверное, поняла, что я всё равно пойду, даже одна. И просто сказала: — Ладно. Но только если будем держаться за руки. Всю дорогу. Я кивнула. Было это в самом конце сентября. Осень уже начала вступать в свои права — листья на деревьях стали хрупкими, как тонкое стекло, а воздух пах землёй и сыростью. Снег ещё не падал, но в воздухе витало что-то холодное, будто мир уже готовился к зиме. Мы с ней тогда всё продумали. Маленькие рюкзачки, в которых были бутерброды, фонарик, старое одеяло и яблоко, которое мама положила утром, не зная, что вечером мы сбежим. Мы выждали, пока солнце почти скрылось, и ближе к пяти часам тихо выскользнули из дома. Помню, как сердце бешено стучало, когда калитка заскрипела. София приложила палец к губам: — Тише… мама услышит. Я кивнула, и мы побежали по узкой тропинке за огородами — туда, где начинался лес. Лес в тот день был необычно хмурым. Ни птиц, ни шороха. Только ветер иногда тронет верхушки деревьев — и кажется, будто кто-то шепчет имена. С каждым шагом становилось темнее, и даже воздух казался тяжелее. — Не нравится мне тут, — пробормотала она, сжимая мою руку. — Словно нас кто-то видит. — Это просто ветер, сестрёнка, — сказала я, стараясь звучать уверенно, хотя самому хотелось обернуться. — Дом уже недалеко. Через полчаса мы наконец увидели его. Дом был… точнее, то, что от него осталось. Полусгнившая крыша, перекошенные стены, мох на камнях, и окна без рам, похожие на пустые глазницы. Сквозь дыру в крыше падал тусклый луч заходящего солнца, освещая пыль, что медленно кружилась, будто золотые призраки. София остановилась, взяла меня за плечо и прошептала: — Да уж… жутко выглядит. Может, пойдём назад, а? — Нет, — ответила я упрямо. — Мы уже здесь. Всего лишь одна ночь. Утром вернёмся. Она хотела что-то сказать, но я уже сделала шаг вперёд. Доски под ногами застонали, как будто дом проснулся от нашего присутствия. Запах пыли и сырости ударил в нос, но любопытство было сильнее. Я посветила фонариком внутрь — стены были усеяны паутиной, на полу валялись обломки мебели, а в углу стоял покосившийся стол с какой-то вещицей на нём. Я подошла и подняла её. Это была небольшая статуэтка — женская фигура, вырезанная из дерева, с тонким лицом и странной улыбкой. Глаза её были чёрными, будто выгоревшими. — Смотри, сестрёнка, — сказала я, оборачиваясь. — У нас теперь есть доказательство! — Доказательство чего? Что ты глупая? — фыркнула она, но в голосе звучал страх. — Доказательство, что мы были здесь. Теперь никто не скажет, что я трус. София нахмурилась и посмотрела на статуэтку, будто та могла услышать. — Положи её обратно. Это мне не нравится. — Не бойся, — сказала я и засмеялась, — просто кусок дерева. — Но все же выброси его, Аня, В этот момент что-то тихо скрипнуло за стеной. Мы оба замерли. Фонарик дрогнул в моей руке, луч света скользнул по окну — и я поклялся, что на секунду увидел тень, стоящую снаружи. — Это… кто-то там? — прошептала Эмма. — Наверное, дерево… — выдохнула я. — Или зверь. Она шагнула ближе ко мне, а ветер вдруг пронёсся сквозь дыры в стенах, и дом словно вздохнул. С крыши упала доска, эхом прокатившись по полу. Эмма вскрикнула, но а я держала статуэтку, как трофей. Потом мы услышали какой то шум. Мы оба кричали и убежали из дома, но а потом София все таки взглянула внутрь и сказала. — Это было просто белка. Вот смотри. Я смотрела и увидела, что да ничего не было. Но а потом София сама напугала меня когда накрыла себя белой простыней притворяясь призраком. Мы смеялись, бегали по полу, перепрыгивали через обломки мебели, придумывая игры, словно это был лабиринт приключений, а не старый дом. Каждый скрип досок и ветер за окном превращались в магические звуки — то призраков, то загадочных существ, которых мы с сестрой выдумывали. Когда устали, уселись на полу возле стены и положили статуэтку между нами. — Знаешь, — сказала я, — мне уже не страшно. — И мне, — кивнула Эмма. — Но почему-то всё равно кажется, что кто-то за нами наблюдает. — Всё хорошо, — сказала я. — Главное — продержаться до утра. И тогда все узнает какая я храбрая... Я уже не помню, как закончилась та ночь. Может, мы уснули, прижавшись друг к другу под старым одеялом. Может, сбежали, когда дом начал поскрипывать сильнее, будто шептал нам на ухо. А может, просто сидели молча, слушая, как ветер гоняет сухие листья и стучит по разбитым рамам. Но то чувство — смесь страха, восторга и смеха, — я помню до сих пор. Иногда мне кажется, что именно в ту ночь я впервые поняла, что значит радоваться от души. Наутро нас нашли. Мама кричала, плакала, потом долго не отпускала нас из дома. София держала меня за руку и всё время улыбалась — так, как будто между нами осталась тайна, известная только двоим. А статуэтку я тогда потеряла. Наверное уронила где то в лесу. И, может быть, к лучшему. С тех пор я много раз проходила мимо того леса. Дом давно исчез — его окончательно поглотила земля. Остались только камни, поросшие мхом, и несколько гнилых балок, торчащих из земли, как кости. И всё же, каждый раз, когда я смотрю на то место, в груди становится… спокойно. Не страшно — нет. Просто немного щемит. Как будто часть детства осталась там, среди пыли, смеха и шороха листвы. Теперь, когда я вспоминаю всё это, невольно улыбаюсь. — Дурацкий был поступок, — говорю я себе. — Но… было весело. Иногда мне кажется, что если прислушаться очень внимательно, можно услышать тихий детский смех где-то между деревьями. Может, это просто ветер. А может… мы всё ещё там, семилетние, с фонариком в руке, смешные, испуганные, но по-настоящему живые.