Чардаш

      — Господи…       А больше сказать было, собственно, нечего.       Но взывания к Всевышнему делу помогали мало. Стараясь сохранить неподвижность, Гермиона умоляюще глядела на Луну в надежде, что та почувствует отчаяние в её взгляде затылком и хоть на миг перестанет разглаживать тесьму купальника. Который, между прочим, сидел на Гермионе вполне неплохо. Если бы только…       — Господи.       Лёгкое дуновение ветерка заставило руки из папье-маше немилосердно зашелестеть. От вида болтающихся вместо подола манекеновых конечностей у Гермионы что-то вставало поперёк горла и мешало высказать любое недовольство.       — Мне обязательно?..       — Нет, что ты! — бодро отозвалась Луна, подкалывая тесьму на спине Гермионы. — Не переживай, они не оторвутся. Так что тебе не обязательно осторожничать на манеже, тем более — видишь? Чем сильнее крутишься, тем красивее они взлетают.       — Господи, — тихо повторила Гермиона.       Меньше всего ей хотелось быть посмешищем. Клоуном — пожалуйста. Паяцем, арлекином. За время работы в цирке со всеми этими нарицаниями удалось свыкнуться, а некоторые даже обрели уважительный оттенок. Взять хотя бы «комедианта» — звучит ужасно солидно. Вроде аргиропрата. Только с гримом, без денег и на итальянский манер.       Но руки из папье-маше, болтающиеся на юбке, — это посмешище. Никак не комедиант.       — Гимнастка, — ещё тише прошептала Гермиона. — Я гимнастка. А гимнастки носят красивое. И удобное.       — Разве получилось некрасиво?       Впервые за полчаса Луна подняла голову. На Гермиону глядели удивительно спокойные и удивительно печальные серые глаза. Откуда в этом серебристом тумане появилось так много разочарования? Гермиона прикусила язык.       — Получилось не очень удобно, — как можно мягче сказала она.       — Старьёвщик отдал гардины, но я не успею их перешить до вечера. Ох и пыли в них въелось!.. А на толкучке рук этих — навалом… Смотри, — Луна толкнула Гермиону в плечо, заставляя её сделать кривой пируэт. Руки на юбке мрачно забились друг о друга. — Тебе нравятся овации?       — Обычно я их не слышу, — смущённо призналась Гермиона.       — Дракон сказал, что всем артистам нравятся овации.       — Нашла кого слушать!       — Зато теперь ты точно сможешь их услышать. И понять, нравятся они тебе или нет. И господин Замагличек одобрил.       Гермиона вздохнула. Она сомневалась, что утром директор был в состоянии заметить Луну, не говоря уже о полноценном восприятии её художественных предложений. С другой стороны, Замагличек мог запросто загореться любой достаточно сомнительной идеей, что представлялось худшим вариантом — в таком случае от костюма ей точно не избавиться.       — А где ton père? — признала капитуляцию Гермиона.       — Tatínek? А, папа сегодня видел хороший сон и теперь страшно веселится, — Луна устало взглянула на фургон вдалеке. — Устроил незапланированное свидание вместо того, чтобы как следует подготовиться к выходу. Верно ведь говорят: сердцу не прикажешь. Если сердце требует, значит, надо его послушать…       — Ужасно.       Дальнейший рассказ об отце Луны слушать не хотелось, Гермионе и так было достаточно не по себе. Она разглядывала пустырь с раскинувшимся на нём шатром. Жёсткая парусина запылилась, но Гермиона помнила, что полоски на ней — красные и охристо-жёлтые. Через пару часов перед маленькой кассой соберётся толпа, и по пустырю разлетится дамский смех и шелест купюр, заиграет кларнет Колина, и всё смешается в один сплошной гипнотизирующий шум, который оглушит Ре-мич-ку, ослепит её, заставит порхать и кружиться, подобно солнечному зайчику… Но сейчас — сейчас ничего этого нет, и пустырь тонет в тишине. Только тёмная фигура прислонилась к дальней балке, склонилась над лезвием клинка, словно ястреб над добычей.       Серая тень, серые балки, серые охристо-жёлтые полоски — ужасно унылый пейзаж. Но Гермиону он не мог заставить тосковать, вовсе нет — ей казалось, что мир наконец достиг равновесия. Все цвета уравновесили друг друга, и получился серый.       По-настоящиму голый пейзаж. Такой же серый, как лицо без грима. А лицо без грима — это всегда приятно.       — Берегись!       Гермиона инстинктивно толкнула назад Луну, закрыла макушку руками и на всякий случай зажмурилась. До её ушей донёсся треск, затем скрежет и ругань, потом снова треск…       — Ты можешь открывать глаза, на тебя ничего не летит, — флегматично заметила Луна, поднимаясь на ноги из лужи.       — Боже, извини… Ударилась?       Гермиона потопталась на месте, размышляя, стоит ли шагнуть к Луне в лужу или постараться сохранить чистым новый тошнотворный костюм. Решив, что хуже уже быть всё равно не может, она дёрнулась вперёд, но Луна жестом остановила её и вытерла ноги о сухую траву. Вся её спина и весь подол её лоскутного сарафана были густо выпачканы мокрой землёй. Тем же составом на белом лице нарисовались веснушки, которые Луна аккуратно стёрла двумя пальцами, оставив на щеке грязную полосу.       — Ничего страшного, — шмыгнула она носом в ладонь, и над губой образовалась вторая земляная полоса. — Кажется, Дракону сейчас хуже.       Поодаль снова раздался подозрительный треск. Девушки бросились на звук.       Дрессировщик, отчаянно краснеющий ушами и шеей, умолял козу отойти от шатра. Он осторожно тянул её за спину, подталкивал с одного бока, торопливо оббегал и подталкивал с другого бока — напрасно. Жёсткая парусина в красную и охристо-жёлтую полоску аппетитно хрустела в козьих зубах, а сама коза ни в какую не соглашалась покидать свою новоиспечённую трапезную.       — Тилли, Тилли! Я тебя… Очень! Прошу! — перешёл на визг уже-наполовину-алый дрессировщик. — Прошу! По-человечески! Не понимаешь ты по-человечески, да?!       — Ей не хватает нормального корма, — нахмурилась Гермиона, стараясь вытянуть на себя лоскут парусины.       — Бедная Матильда, — вздохнула Луна, выглядывая из-за спины Драко. Она смотрела, как коза поедает их кров, с тем же задумчивым лицом, с каким обычно смотрят на вечерние облака.       — Не хватает? Потрясающе. Я уж думал, от клоунов помощи не дождёшься. Может, ещё лекцию прочтёшь? — плюнул желчью Драко, вырывая кусок шатра изо рта у Матильды. — Тилли, фу! Фу!       — Она вообще-то тебе помочь и пришла, — заметила Луна.       — А ты вообще уйди. У меня, между прочим, светлые бриджи, — скривил нос Драко, не оставляя попыток оттолкать назад козу. — Я не ношу костюмы для валяния в грязи. В отличие от некоторых. Это фасон a la подземный тролль? Очень узнаваемо.       — Хватит комментариев и тяни Матильду на себя, — приказала Гермиона. — А я постараюсь освободить шатёр. Ясно? На счёт три: раз, два…       — С зубами аккуратнее!       — …три!       — Чёрт!       — Ну и какого чёрта ты не тянешь?!       — Тебе оттуда, безусловно, виднее, — прохрипел Драко. — Я тяну!       — Нет, это называется имитацией бурной деятельности. И вообще, где её ошейник?       — Так у нас клоуны ещё и экспертами в укрощении сделались? Как занимательно.       — Укрощение домашних коз, ты хочешь сказать?       — Рога тебе совсем ни о чём не говорят? — задохнулся Драко, уязвлëнный настолько возмутительным обесцениванием.       Матильда с интересом наблюдала за манипуляциями и не двигалась с места. Только красная полоска с липким чавканьем исчезала у неё в зубах. Трое увлечённых артистов даже не заметили, что вместе с козой их давно изучают две долговязые фигуры.       — О чём пыхтите, товарищи? Ого, охо-хо…       Фред, иронично улыбаясь, разглядывал жёваный шатёр, кипящего от злости Драко и экстравагантный костюм Гермионы. По тому, как он молча набирал в рот воздух, было видно: Фреду есть что сказать. Очень много.       — А вы решили заземлиться? — кивнул Луне Джордж. — А что, правильно. В вашей профессии это полезно.       — Боевой раскрас вижу, боевой скакун тоже на месте, а где добыча? А, вот она, — Фред изящным взмахом руки указал на пояс Гермионы. — Какое счастье, что мы столкнулись с цирковым искусством только сейчас.       — Ага, вряд ли более юная душа выдержала бы такое эстетическое потрясение. Фред, подай-ка промокашку.       — Na zdrowie.       Джордж выхватил у брата чистый носовой платок и протянул его Луне.       — Только у вас и сарафан весь… Вы ушиблись, когда бежали за козой?       — Благодарю. Нет, я никуда не бежала, — Луна осторожно размазала грязь по щеке платком. — Просто Ремичка толкнула…       — Какая вы кровожадная, — вскинул брови Фред, поворачиваясь к Гермионе.       — Нет-нет, она ненарочно!       — Я не хотела, чтобы на кого-то упала балка, — рассердившись, Гермиона дёрнула ткань и, не встретив сопротивления, чуть не свалилась назад.       Матильда давно дожевала кусок парусины и теперь заворожённо смотрела в колени Фреду. Раскрасневшийся ушами и донельзя вспотевший всем остальным дрессировщик сидел на корточках рядом.       — У вас получилось! — обрадовалась Луна.       — Я счастлив, — мрачно отозвался Драко.       — И всё-таки костюм у вас оригинальный, — лукаво улыбаясь, продолжил Фред. — В духе авангарда. Хотя, должен признать, это неожиданно, милая пани. По вам и не скажешь, что вы приверженец революционных идей в художественном…       — Это не авангард. — Отрезала Гермиона.       — А, понимаю! — закивал Фред и, закинув скрипку на плечо, стал наигрывать тягучий мотив. — Вы из тех, кто ценит вечную классику. Значит, вдохновлялись традиционным образом индийской богини Кали?       — Боюсь, без голов на шее выглядит не так привлекательно.       — Бросьте, вы просто слишком самокритичны.       — Если бы я увидел такого клоуна, то смеялся бы изо всех сил. Как можно сильнее, — невозмутимо подтвердил Джордж.       — У нас нет материалов, а на толкучке оставались только муляжи, и господин Замагличек одобрил, — коротко пояснила Луна.       — Эвона какая забота о подчинённых, — присвистнул Джордж. — Знаете, это даже практично. Можно в любой момент покрутиться и услышать кучу оваций.       — Вот именно! — воодушевилась Луна и явила миру чумазую улыбку. — У меня ещё осталась земля на лице?       — Слегка, — с закрытыми глазами ответил Фред.       — Здесь? — Луна потёла платком левую щёку.       — В том числе, — согласился Джордж и посмотрел на Матильду, упёршую лоб теперь в его колени. — А она с этого момента наш верный слуга? Или у неё уже имеется хозяин?       — Имеется, — выдохнул Драко. — Сами проявите смекалку, или подсказать, кто?       Джордж шагнул вправо, затем влево. Коза передвинулась за ним, словно намагниченная.       — Не хочу вас расстраивать, сэр, но, похоже, всё-таки я.       — Убирайтесь к фургонам, — прошипел Драко. — Эй! Куда?!       Дрессировщик рванул за Джорджем, Матильдой и Луной, поспешившей вернуть платок. Фред как ни в чём не бывало растягивал широкую мелодию, прикрыв глаза от удовольствия. Гермиона устало вздохнула и попыталась сеть, но конечности из папье-маше категорически мешали любому удобству — и она осталась стоять между скрипачом и дыркой в шатре.       — Вы всё-таки решили остаться? — спросила она больше из приличия, чем из интереса.       — Остаться? Что вы, сударыня, — отозвался Фред. — Мы люди свободные.       — Тогда почему вы всё ещё здесь?       — Мы люди свободные, но не особо богатые. А я погляжу, нам тут не очень рады.       — Финансовые трудности, — начала перечислять Гермиона. — Выручки еле хватает на хлеб, коза нормального корма уже несколько месяцев не видела. Вон, гадость всякую жуёт. Сорванное представление. Нет, секунду, не совсем верная формулировка. Сорванное вами представление. И вы удивляетесь, почему вас не встречают с распростёртыми объятиями?       — Да, вы славно попали, ничего не скажешь. Но мы тут не планируем задерживаться, можете быть спокойны.       Мелодия внезапно остановилась. Фред открыл глаза.       — Узнали музыку?       — Чардаш Витторио Монти, — растерявшись, выпалила Гермиона.       — Верно, — подмигнул Фред. — Значит, найдём общий язык.       Он ударил смычком по струнам, из скрипки выпрыгнула россыпь нот, и мелодия полетела дальше, ослепляя и заставляя замереть, замереть, замереть, подобно солнечному зайчику…

***

      — Где твой кларнет, Колин?       — Оставил в гримёрке.       — Эх ты! Бросил своё чадо сиротой, что ли?       Колин вскарабкался на забор и свесил ноги, которые в этот раз, впрочем, болтались безо всякого настроения. Он прислушивался к звукам проспекта, ожидая, когда на мостовой покажется вылизанный до неприличия автомобиль, чтобы заглянуть в хромированные фары — круглые, как глаза у доброй лошади — и сосчитать номерной знак.       Сосчитать номерной знак — это игра, которую придумала Ремичка. Хотя поначалу это было вовсе не игрой, а способом не дать своим шарикам заехать за ролики.       По правде говоря, Гермиона ничего не придумывала. Цифры сами начали считаться, когда однажды весь остальной мир затуманился. Оказалось, что счёт неизбежен, что-нибудь считать придётся в любом случае: если не цифры — то трещины в голове. К голове своей Гермиона не питала ненависти, поэтому частенько рассматривала таблички на капотах, для профилактики. Успокаивалась.       Чтобы правильно сосчитать номерной знак, надо найти на автомобиле все цифры подряд: от единицы до нуля — и обратно. Непременно нужно, чтобы каждая цифра находилась на отдельном автомобиле, иначе получится нечестно.       Неправильно получится.       — Ты не хочешь выходить в оркестре из-за новых музыкантов?       — Нет! — возразил Колин, не поворачивая головы. — Их всё равно скоро не будет. Мы уедем, а они останутся.       — Они принадлежат этому городу, Колин. Это их дом.       — Неправда! У бродячих музыкантов не бывает домов.       — Что же, получается, у нас тоже нет дома?       — Мы не бродячие. О, четвёрка! — Колин вытянулся, провожая взглядом новенький грузовой «Опель». — У нас просто дом передвижной. А у них из передвижного только ноги, они сами сказали.       — Колин, — Гермиона сделала паузу, чтобы как следует похлопать ресницами ему в лицо. Так слова получались более увесистыми. — Они останутся, да. И так будет правильно.       — Почему если правильно — то обязательно жутко неприятно?       На этот вопрос Гермиона ответить не могла. Она не считала возможным делить правильное на приятное и неприятное. Если правильно — значит, так полагается, и всё. Цирку полагается колесить по миру, а уличным скрипачам и танцовщиком полагается отплясывать чечётку на городской ярмарке и получать хлеб за глупые частушки. В конце концов, каждому полагается своё место. Если притащить на площадь акробатический инвентарь и начать разгуливать по телеграфным проводам в ярком гриме, то тебя посчитают сумасшедшим. А если спеть какую-нибудь мерзость про беззубых леди перед залом, полным чиновников и прочей интеллигенции, — скорее всего, это будет последнее, что ты споёшь.       — Ремичка!       — Что такое?       — Давай поиграем в мечту.       Поиграть в мечту — это лучше, чем сосчитать номерные знаки, хотя бы потому, что играть в мечту для профилактики трещин в голове не приходится.       Гермиона привычно тряхнула косичками и залезла на забор. В косички искусно вплетали проволоки, чтобы казалось, что это волосы у Ремички такие смешные сами по себе и оттопыриваются в разные стороны. Чтобы выходило забавно.       — Ладно. И о чём ты сейчас мечтаешь?       — Я-а-а… — Колин зажмурился и замер. — Мечтаю играть со скрипкой дуэтом, вот! Или не дуэтом, вообще-то, мне бы хотелось и на скрипке. Я спрашивал у господина Фреда, можно ли подёргать за струну, легонечко и всего-то за одну, но он отказался. И обещание. Но я не могу тебе его рассказать, извини. Может же у взрослого человека быть секрет, правда? Хочу, чтобы господа Уизли выполнили обещание поскорее.       — Господа Уизли?       — Господин Фред и господин Джордж.       — Надо же, — покачала головой Гермиона. — Мы с ними даже не познакомились как следует. Хотя это всё равно не имеет значения…       — Ты хочешь сказать, что это не имеет значения, потому что мы всё равно скоро уедем, а они останутся, и значит, я не сыграю со скрипкой, и значит, обещания тоже не будет? Да?       — Этого я не говорила.       — Ты чуть не нарушила правила!       — Но я ведь этого не говорила!..       Совесть уколола больнее проволоки. Когда играешь в мечту, стого-настрого запрещено напоминать, что некоторые желания исполнить невозможно. Иначе смысл игры пропадает.       — А ещё чего-нибудь хочешь?       — Утром я видел фургон с солёными трдельниками.       — Хорошее желание.       — Я запомнил, где он поворачивает. На всякий случай.       Колин покачался взад-вперёд и скувыркнулся с забора.       — А ты о чём мечтаешь?       Чтобы керосиновая лампа в фургоне догорала медленнее? Чтобы ноги, руки, рёбра и позвонки перестали ныть, будто по ним ежесекундно стучат кувалдой? Чтобы впереди не было смертельно долгой зимы, которая становится темнее и холоднее с каждым годом и перспектива переживать которую пугает до остолбенения? Или привыкнуть к собственному имени, на худой конец?       Сейчас Гермиона злостно нарушает правила. Она напоминает себе, что ничего из этого не представляется возможным, и проволоки совести снова впиваются в голову.       — О выходном, наверное.

***

      До представления оставалось нещадно мало времени. Да, за полчаса можно успеть попытать удачу у гадалки (вдруг Ксенофилиус сможет отличить линию жизни от линии желудочного расстройства), дважды отстоять очередь в кассу (в первый раз не нашлось сдачи), поглазеть на подготовку цирковых (какие-то они нервные!) и занять свои места.       Но полчаса для зрителя — это другие полчаса. Более вместительные.       — На! Держи, помоги мне!       Луна вручила Гермионе кусок льняной ткани цвета кричащего индиго, забралась на ящик и принялась быстро пришивать её по краям дыры в шатре. Она ловко работала иглой, совсем не боясь задеть пальцы, а когда нитки заканчивались — не глядя бросала их в карман чистой юбки, сотканной из занавесок, и потому выглядящей так же нарядно и странно, как и костюмы артистов.       — Где ты это взяла? — поинтересовалась Гермиона, держа ткань как можно выше над головой. Стоять на цыпочках босиком было неудобно, и разговор помогал отвлечься от ноющих пальцев.       — Господа Уизли одолжили старую скатерть.       — А хочу ли я знать, откуда скатерть у человека без стола…       — Резонный вопрос! — раздался сзади весёлый голос. От неожиданности Гермиона вздрогнула, оттянув ткань на себя, и Луна тихо ойкнула.       Джордж облокотился на деревянную рейку и увлечённо царапал перочинным ножом каблук. Изношенная туфля скрипела так тонко и настойчиво, что Гермиона поморщилась.       — М-да, резонный вопрос, — повторил Джордж. Он стоял опустив голову, и поля шляпы канотье закрывали лицо, но было слышно, что он улыбается. — Танцевать на скатерти неудобно, она заглушает ритм.       — Поэтому им скатерть и не нужна, — подвела итог Луна.       — Это объясняет, почему вы от неё избавились, — возразила Гермиона. — Но совсем не объясняет, зачем вы её приобрели.       — Резонный вопрос! — выглянул из-за её плеча Фред.       Гермиона обернулась и мигом округлила глаза. Она бы открыла рот ещё шире — но мешал щедрый слой застывшей помады, размазанной по щекам в форме улыбки.       — Вы собираетесь выйти на манеж в таком виде?       — А что не так с нашим видом, маменька? — поднял голову Джордж.       — Думаю, пани хочет сказать, что нам не хватает устрашающих полос на лице, братец.       — А что, разве сами по себе наши лица недостаточно устрашают?       — Видишь ли, дамы в восторге от фольклорных мотивов Юго-Восточной Азии…       — Немедленно прекратите паясничать, — занервничала Гермиона. — Мы-то переживëм ваши бледные лица, но вот насчёт публики я не уверена. Выйти без грима — это же моветон!       — Не дёргай руками, пожалуйста, — напомнила Луна. — Иначе заплатка будет слишком заметной.       — Чтобы она стала незаметной, её нужно заколотить досками сверху, — Гермиона поправила ярко-синий край уже-не-дыры и глазами метнула молнии в близнецов. — Вы наш хлеб едите — значит, горланьте наши песни, ясно? А ваши, про бедных усатых и беззубых дам, оставьте на улице, будьте любезны. Так что марш в гримёрку, у вас ещё есть время. Сообразите, как пудрой пользоваться?       — Милая пани, — Фред как ни в чём не бывало достал смычок и стал тщательно канифолить конский волос. — Боюсь, мы действуем в рамках договора. То есть работаем с вами и остаёмся при этом свободными людьми.       — Посудите сами, — шаркнул каблуком Джордж. — Грим для нас есть принадлежность к вашей славной компании. А мы об этом не договаривались.       — Предпочитаем принадлежности не испытывать.       — Какие упрямцы… Ай! — Гермиона отскочила назад, услышав подозрительный треск картона подозрительно близко. — Юбка! Вот же… Где твой укрощатель, Матильда?       — Два часа работы, — расстроилась Луна. — А сколько манекенов погибли напрасно…       Матильда упёрла восхищённый взгляд в близнецов, чавкая папье-маше. Всё отчётливей слышались причитания дрессировщика о том, в каких органах у него уже сидят рыжие господа.       — Мы пойдём. Кажется, Драко желает побеседовать с вами наедине — Гермиона потянула Луну за рукав. — Ты ведь уже закончила?       — Закончила.       — Постарайтесь хотя бы не опоздать к началу.       За кулисами Гермиона бросает взгляд на крошечный оркестр, такой же смехотворный, как и весь цирк. Колин усердно дует в кларнет, но звучит гораздо увереннее — к его мелодии добавился звонкий ритм, вычерченный каблуками о доску, а затем и скрипка; сначала широко и протяжно — так протяжно, что кларнет и каблуки замолчали на время, всё медленнее, пока совсем не растворилась… Чтобы грянуть россыпью ре-минора.       Монти.       Снова звёзды на чешках сияют так, словно всё в мире потеряло форму и очертания, снова она разбегается — и снова она пылинка, солнечный зайчик, и косички на проволоках притягивают её под самый купол. Наверняка в зале смех. Может, гнилые помидоры. Или овации — ведь Луна говорила про овации, надо прислушаться, надо…              Вместе с овациями в ушах звенит чей-то короткий возглас.              — Позвольте! Эти юноши…              Она на миг открывает глаза, чтобы взглянуть вниз.       Ушли. Неужели они ушли так рано?       В зале порхает знакомая ястребиная тень. Теперь она склоняется не над клинком, а над зрителями, будто выбрала среди них добычу. Но Ремичка знает, что это не так. Тень помогает. Здесь все друг другу помогают, и Тень — тоже часть этого самого здесь.              А с чем помогает — Ремичке нет дела. Ей нужно сохранить сознание для поклона, и до поклона предстоит долететь, докружиться солнечной пушинкой, доплыть на волшебных чешках…              Музыканты исчезли, остался только Колин — впрочем, наверняка ей показалось, кто ж разберёт? Ведь внизу — лишь звёзды на чешках, а всё остальное, всё самое важное и основополагающее — в голове; а голова наверху, а вокруг головы — смех, смех, смех в ре-миноре.