Глава 3

Доктор Вера Георгиевна Зименская бежала по больничному коридору, и под подошвами ее кроссовок отчаянно скрипел линолеум. Толкнув распашные двери, она ворвалась в отделение скорой помощи. — Они во второй травме, Вера Георгиевна! — крикнула медсестра. — Иду, — отозвалась Зименская и, словно управляемый снаряд, полетела во вторую операционную. Когда она вошла туда, с полдесятка человек устремили на нее взгляды, исполненные облегчения. Она мгновенно оценила ситуацию, увидев разложенные на лотке инструменты, штативы капельниц, на которых, словно тяжелые плоды, висели заготовленные емкости с лактатом Рингера, кровавые бинты и надорванные упаковки стерильного материала, разбросанные по полу. На экране монитора ритмично дергалась синусоида — электрическая модель сердца, пытавшегося убежать от смерти. — Что у нас тут? — спросила она, когда персонал расступился, пропуская ее вперед. Хирург-стажер Ян Литвин коротко изложил суть: — Неизвестный мужчина, жертва наезда на дороге. Доставили к нам без сознания. Зрачки ровные, реагируют, легкие чистые, но живот напряжен. Кишечник молчит. Давление шестьдесят на ноль. Я сделал парацентез. В животе кровь. Мы подключили всю аппаратуру, вливаем лактат Рингера, поднять давление не удается. — Первая отрицательная в пути? — Будет с минуты на минуту. Мужчина лежал голый на операционном столе, и все интимные части тела были безжалостно выставлены на всеобщее обозрение. На вид ему было за шестьдесят. Он уже был опутан многочисленными трубками и подключен к аппарату искусственного дыхания. Вялые мышцы обвисали на костлявых конечностях, выпирающие ребра напоминали изогнутые лопасти. «Хроник, — подумала Зименская, — скорее всего, рак». Правые рука и бедро были ободраны и кровоточили после удара об асфальт. В нижней правой части грудной клетки расползся огромный синяк — фиолетовое пятно на белом пергаменте кожи. Проникающих ран не было. Вооружившись фонендоскопом, она принялась за осмотр пациента, проверяя показания врача-стажера. В животе действительно было тихо. Никаких звуков — ни урчания, ни клекота. Типичное молчание травмированного кишечника. Прижав мембрану фонендоскопа к груди пациента, она вслушалась в его дыхание, чтобы определить, правильно ли поставлены эндотрахеальная трубка и система вентиляции легких. Сердце стучало, словно кулак, по стенке грудины. Осмотр занял всего несколько секунд, но ей показалось, будто все происходит, как в замедленной съемке, а окружающие застыли во времени, ожидая ее следующего шага. Раздался возглас медсестры: — Верхнее упало до пятидесяти! Время рвануло вперед с пугающей скоростью. — Дайте мне халат и перчатки, — сказала Вера. — И приготовьте все для лапаротомии. — Может, отвезем его в реанимацию? — предложил Литвин. — Все палаты заняты. Мы не можем ждать. Кто-то подсунул ей бумажный колпак. Она быстро убрала под шапочку свои русые, до плеч, волосы и надела маску. Медсестра уже держала наготове стерильный хирургический халат. Вера просунула руки в рукава и натянула перчатки. У нее не было времени на мытье, как не было времени и на колебания. Она отвечала за судьбу неизвестного и не могла подвести его. На грудь и таз пациента накинули стерильные простыни. Зименская схватила с лотка кровоостанавливающий зажим и ловкими движениями зафиксировала края простыней — щелк, щелк. — Где кровь? — крикнула она. — Связываюсь с лабораторией, — откликнулась медсестра. — Ян, ты первый ассистент, — бросила Вера Литвину. Оглядевшись по сторонам, она заметила бледнолицего юношу, стоявшего возле двери. На его именной бирке значилось: «Дмитрий Барских, студент-медик». — Вы второй, — сказала она. В глазах юноши промелькнула паника. — Но… я всего лишь на втором курсе. Я здесь просто… — Можно пригласить еще кого-нибудь из хирургов? Литвин покачал головой: — Все заняты. В первой операционной — черепно-мозговая травма, в приемном — помирашка. — Ладно. — Вера опять оглянулась на студента. — Барских, вы ассистируете. Сестра, дайте ему халат и перчатки. — А что мне нужно делать? Я ведь в самом деле не знаю… — Послушайте, вы хотите стать врачом? Тогда одевайтесь! Барских залился краской и отвернулся, чтобы надеть халат. Мальчишка явно перепугался, но в любом случае Зименская предпочитала иметь дело с такими тихонями, как Барских, нежели с высокомерными выскочками. Она знала, как часто больные гибнут из-за чрезмерной самоуверенности врачей. В селекторе прохрипел голос: — Вторая травма? Говорит лаборатория. У меня готов гематокрит на неизвестного. Пятнадцать. «Он истекает кровью», — подумала Вера. — Нам нужна первая отрицательная немедленно! — Будет с минуты на минуту. Зименская потянулась к скальпелю. Ощутив приятную тяжесть и гладкую стальную поверхность инструмента, она сразу успокоилась. Скальпель был словно продолжением ее руки, ее плоти. Она сделала короткий вдох, в нос ударил привычный запах спирта и талька. Прижав лезвие к коже, она сделала надрез. Скальпель прочертил яркую кровавую линию на белой ткани кожи. — Приготовьте отсос и прокладки, — сказала она. — Живот полон крови. — Давление едва дотягивает до пятидесяти. — Первая отрицательная и свежезамороженная плазма здесь! Подвешиваю. — Кто-нибудь, следите за сердечным ритмом. Говорите мне, что с ним. — Тахикардия усиливается. Уже сто пятьдесят. Вера уверенно вела скальпель сквозь слои передней брюшной стенки, не обращая внимания на выступающую кровь; она вообще не отвлекалась на такие мелочи; самое серьезное кровотечение было внутри брюшной полости, и его нужно было остановить. Скорее всего, причиной кровоизлияния была разорванная селезенка или печень. Брюшина выпирала наружу под давлением скопившейся крови. — Сейчас хлынет, — предупредила Зименская, замерев на мгновение. Хотя она и была готова к возможным последствиям, первый же прокол брюшины вызвал такой мощный фонтан крови, что она слегка запаниковала. Кровь хлынула на простыни, потоком полилась на пол. Халат тоже пропитался кровью, Вера словно окунулась в теплую ванну. А кровь все лилась и лилась. Она вставила ретракторы, расширяя полость раны. Литвин ввел отсасывающий катетер. Кровь устремилась по трубке в стеклянный резервуар. — Сушить! — прокричала Вера сквозь шум работающего отсоса. Она затолкала в рану с полдесятка прокладок, которые на глазах окрасились в красный цвет. В считанные секунды прокладки насквозь пропитались кровью. Она вытащила их и вставила новые. — На мониторе аритмия! — воскликнула медсестра. — Вот дерьмо! Я уже откачал два литра, — сказал Литвин. Зименская подняла взгляд и увидела, что емкости с кровью и плазмой стремительно опорожняются. Кровь словно вливали в сито. Пробегая по венам, она вытекала из раны, и люди явно не успевали за ней. Никак не удавалось зажать сосуды, утопавшие в море крови, а работать вслепую Вера не могла. Она вытащила прокладки, тяжелые от крови, вставила новые. Нескольких драгоценных секунд ей хватило, чтобы разглядеть источник кровотечения. Кровь хлестала из печени, но место ранения не просматривалось. Казалось, кровоточила вся поверхность этого органа. — Давление падает! — снова выкрикнула медсестра. — Зажим! — скомандовала Вера, и инструмент мгновенно оказался в ее руке. — Попробую прием Прингла. Барских, еще сушить! Перепуганный студент потянулся к лотку и опрокинул его. Он в ужасе смотрел, как прокладки падают на пол. Медсестра вскрыла новую упаковку. — Они идут в рану, а не на пол! — рявкнула она. Медсестра и Зименская обменялись многозначительными взглядами, одновременно подумав об одном и том же: «И он хочет быть врачом?» — Куда их класть? — спросил Барских. — Очистите мне полость. Я же ничего не вижу в этой кровище! Вера дала ему несколько секунд, чтобы он промокнул рану, после чего ей удалось рассечь малый сальник. Перекрыв кровь слева с помощью зажима, она смогла определить, где находится печеночная ножка, через которую проходили печеночная артерия и воротная вена. Это было не более чем временное решение, но, если бы удалось задержать здесь кровь, можно было бы контролировать кровотечение, и тогда они получили бы бесценный выигрыш во времени, чтобы стабилизировать давление, подкачать еще крови и плазмы в кровеносную систему пациента. Вера крепко стиснула зажим, перекрывая сосуды в ножке. К ее величайшему разочарованию, кровь продолжала сочиться как ни в чем не бывало. — Ты уверена, что перекрыла ножку? — спросил Литвин. — Я знаю, что перекрыла ее. И знаю, что это не забрюшинное кровотечение. — Может, воротная вена? Она схватила с лотка две прокладки. Следующий маневр был ее последним шансом. Положив прокладки на поверхность печени, она сжала орган обеими руками. — Что она делает? — спросил Барских. — Печеночную компрессию, — ответил Литвин. — Иногда это позволяет перекрыть скрытые разрывы. Предотвратить полную кровопотерю. Мускулы Зименской налились свинцом, пока она отчаянно пыталась удержать давление, повернуть поток вспять. — Нет, все равно идет, — сказал Литвин. — Не годится. Вера уставилась в полость раны, где происходило устойчивое накопление крови. «Откуда же она берется, черт возьми?» — подумала она. И вдруг заметила, что кровь равномерно сочится буквально отовсюду. Не только из печени, но также из брюшной стенки, из брыжейки, из всех иссеченных слоев кожи. Она взглянула на левую руку пациента, которая выскользнула из-под стерильной простыни. Марлевая повязка, наложенная в месте введения внутривенной иглы, намокла от крови. — Мне нужны тромбоцитарная масса и свежезамороженная плазма. Немедленно! — потребовала она. — И начинайте лить гепарин. Десять тысяч единиц внутривенно сразу и дальше по тысяче в час. — Гепарин? — изумленно переспросил Барских. — Но он же истекает кровью… — У него коагулопатия потребления, — сказала Вера. — Необходима антикоагуляция. Литвин тоже смотрел на нее в недоумении. — Но у нас еще нет лабораторных анализов. Откуда мы можем знать, что у него коагулопатия? — К тому времени, как мы получим данные, будет уже поздно. Нам необходимо действовать сейчас же! — Зименская кивнула медсестре. — Начинайте. Медсестра ввела иглу в вену. Гепарин был их последней надеждой. Если диагноз Зименской был верным, если у пациента действительно был ДВС-синдром, это значило, что в его крови происходил массовый выброс тромбинов, пожиравших все полезные коагуляционные факторы и тромбоциты. Серьезная травма, хроническое онкологическое заболевание или даже инфекция могли спровоцировать такой неконтролируемый шквал тромбинов. Поскольку при этом уничтожались коагуляционные факторы и тромбоциты, необходимые для свертывания крови, у больного начиналось обильное кровотечение. Чтобы остановить этот процесс, приходилось применять гепарин, антикоагулянт. В высшей степени парадоксальный вариант лечения, и в нем был немалый риск. Если Вера ошиблась в диагнозе, гепарин лишь усилит кровотечение. «Усилит… Куда уж сильнее!» У Веры уже ныла спина, руки дрожали от перенапряжения. Капля пота скатилась по щеке и впиталась в марлевую маску. По селектору вновь прозвучал голос из лаборатории: — Вторая травма, у меня результаты анализа по неизвестному. — Говорите, — сказала медсестра. — Число тромбоцитов упало до тысячи. Протромбиновое время тридцать, присутствуют продукты распада фибринов. Похоже, у вашего пациента убийственная форма коагулопатии потребления. Зименская поймала на себе изумленный взгляд Барских. «На студентов-медиков так легко произвести впечатление». — Желудочковая тахикардия! Нарастает! Вера метнула взгляд на монитор. Пилообразная линия с хищными зубцами протянулась через экран. — Давление? — Нет. Я его потеряла. — Начинай непрямой массаж сердца. Литвин, ты отвечаешь за весь ход реанимации. Хаос нарастал, словно ураган, затягивая всех в свою губительную воронку. В операционную ворвался курьер, доставивший свежезамороженную плазму и тромбоцитарную массу. Вера слышала, как Литвин отдает распоряжения насчет кардиологических препаратов, видела, как медсестра, положив руки на грудную клетку, делает непрямой массаж — со стороны она походила на клюющую заводную птицу. Все их усилия были направлены на то, чтобы обеспечить приток крови к мозгу, не дать ему умереть. Но этими же действиями они провоцировали усиление кровотечения. Зименская заглянула в брюшную полость пациента. Она все еще продолжала компрессию печени, пытаясь сдержать прилив крови. Может, ей это только показалось, или на самом деле кровь, которая до этого лилась рекой, слегка замедлила свой бег? — Электрошок, — сказал Литвин. — Сто джоулей… — Нет, подожди. Пульс возвращается! Вера взглянула на монитор. Синусовая тахикардия! Сердце заработало, но это означало, что оно опять качает кровь в артерии. — Что у нас с давлением? — крикнула она. — Давление… девяносто на сорок. Есть! — Ритм стабильный. Синусовая тахикардия держится. Вера уставилась на открытую брюшную полость. Кровотечение практически остановилось. Она все еще держала печень в руках, прислушиваясь к устойчивому сигналу монитора. Для нее он был волшебной музыкой. — Ребята, — произнесла она, — кажется, мы его вытащили. * * * Вера сбросила залитый кровью халат и перчатки и последовала за каталкой, на которой неизвестного вывозили из второй операционной. Плечи ее ныли, но это была приятная усталость. Усталость победителя. Медсестры завезли каталку в лифт, чтобы поднять пациента в отделение реанимации хирургии. Зименская уже заходила в кабину следом за ними, когда услышала, что ее кто-кто окликнул. Она обернулась и увидела мужчину и женщину, которые шли ей навстречу. Женщина была маленького роста и свирепого вида, жгучая блондинка с глазами-изумрудами и прямым, словно луч лазера, взглядом. Она была в строгом синем костюме, отчего выглядела совсем по-военному. Рядом с сопровождавшим ее высоким мужчиной женщина казалась просто карликом. Ее спутнику было явно за сорок: в темных волосах пробивались серебристые пряди. Мужественность и зрелость прочертили мягкие борозды на его все еще красивом лице. Именно его глаза, карие и непроницаемые, остановили взгляд Зименской. — Вера Георгиевна Зименская? — спросил он. — Да. — Я следователь, майор Пастухов Пётр Викторович. А это старший следователь, майор Павлова Ирина Алексеевна. Мы из отдела по расследованию убийств прокуратуры города Москвы. — Он протянул свое удостоверение. Зименская даже не взглянула на удостоверение, сосредоточившись исключительно на его обладателе. — Мы можем поговорить с вами наедине? — спросил он. Она оглянулась на медсестер, которые ждали ее в лифте возле каталки. — Езжайте, — крикнула она им. — Доктор Литвин сделает все назначения. Только после того как двери лифта закрылись, она обратилась к Пастухову: — Вы по поводу наезда на пешехода? Думаю, он выживет. — Нет, мы не по поводу вашего пациента. — Вы ведь сказали, что вы из отдела убийств? — Да. — Его тихий голос вызвал у Веры тревогу. Это было нечто вроде мягкого предупреждения подготовиться к самому худшему. — Вы насчет… О боже, надеюсь, ничего плохого с кем-либо из моих знакомых? — Речь пойдет об Аленикове. И о том, что произошло с вами в Санкт-Петербурге. На какое-то мгновение Зименская лишилась дара речи. Ноги вдруг стали ватными. Она попятилась к стене, чтобы не упасть. — Вера Георгиевна! — Пастухов искренне забеспокоился. — С вами все в порядке? — Я думаю… думаю, нам лучше поговорить в моем кабинете, — прошептала она. И, резко развернувшись, направилась к выходу из операционного отделения. Она шла, не оглядываясь, не проверяя, идут ли за ней следователи; просто шла, стремясь поскорее добраться до спасительной тиши своего кабинета, который находился в смежном здании клиники. Уже оказавшись в лабиринте медицинского центра «Пироговский», она расслышала их шаги за спиной. «Что произошло с вами в Санкт-Петербурге?» Ей совсем не хотелось об этом говорить. Она надеялась, что больше никогда и ни с кем не будет говорить об этом. Но к ней пришли офицеры из прокуратуры, и игнорировать их вопросы было невозможно. Наконец они дошли до офиса, на двери которого висела табличка: Николаев Павел Павлович, доктор медицинских наук, сосудистый хирург. Зименская Вера Георгиевна, доктор медицинских наук, кардиохирург. ОБЩАЯ И СОСУДИСТАЯ ХИРУРГИЯ Она вошла в приемную. Секретарь приветствовала ее дежурной улыбкой, которая тут же застыла на губах, стоило ей увидеть землистое лицо Зименской и маячивших у нее за спиной незнакомцев. — Вера Георгиевна! Что-то случилось? — Мы будем в моем кабинете, Полин. Пожалуйста, не соединяй меня ни с кем. — Ваш первый пациент будет в десять. Цветаев, после операции по удалению селезенки… — Отмени. — Но он едет из Ногинска. И уже наверняка в пути. — Хорошо, тогда пусть подождет. Только, пожалуйста, не соединяй меня ни с кем. Не обращая внимания на ошеломленную Полину, Зименская прошла в свой кабинет, Пастухов с Павловой — следом за ней. Она сразу же потянулась за белым халатом. Но его почему-то не оказалось на крючке возле двери, где она всегда его оставляла. Досадная мелочь добавила ей раздражения. Вера огляделась по сторонам в поисках халата, как будто сейчас от него зависела вся ее жизнь. Халат нашелся на дверце шкафа с картотекой, и она испытала странное облегчение, когда надела его и села за рабочий стол. Здесь Зименская чувствовала себя в безопасности. Ей было спокойно, она полностью владела собой. В кабинете царил идеальный порядок — собственно, такой порядок был свойствен ей во всем. Она терпеть не могла неряшливости. Ее папки лежали двумя аккуратными стопками на столе. Книги на полках были расставлены строго по авторам в алфавитном порядке. Компьютер мягко урчал, на мониторе плавали четкие геометрические формы. Вера запахнула халат, чтобы скрыть запачканный кровью топ. Рабочая одежда служила ей дополнительной защитой, еще одним барьером, ограждавшим ее от опасных реалий жизни. Из-за стола она наблюдала, как Пастухов и Павлова оглядывают кабинет, явно оценивая личность его обитателя. Возможно, у них это была чисто профессиональная привычка — проводить короткий визуальный осмотр, прежде чем приступать к разговору. Зименская почему-то почувствовала себя уязвимой и незащищенной. — Я понимаю, что вам очень нелегко возвращаться к этой теме, — сказал Пётр, присаживаясь напротив. — Вы даже не представляете, насколько нелегко. Прошло уже два года. Чем вызван повторный интерес к тем событиям? — Это связано с двумя нераскрытыми убийствами, которые произошли здесь, в Москве. Вера нахмурилась. — Но на меня напали в Санкт-Петербург. — Да, мы знаем. Существует общая база данных по тяжким преступлениям. Так вот, когда мы обратились туда, чтобы отыскать нечто похожее на наши убийства, всплыло имя Анатолия Аленикова. Какое-то мгновение Зименская молчала, переваривая информацию и набираясь храбрости, чтобы задать следующий вопрос, представлявшийся ей логичным. Ей удалось придать голосу на редкость спокойный тон. — О каком сходстве идет речь? — Способ нападения на женщин. Манера подавления их сопротивления. Тип орудия убийства. Характер… — Пастухов запнулся, пытаясь выразить следующую мысль как можно более деликатно. — Характер нанесения ранений, — тихо закончил он фразу. Зименская обеими руками схватилась за край стола, борясь с внезапным приступом тошноты. Взгляд ее упал на аккуратные стопки папок. Краем глаза она заметила полоску синих чернил на рукаве своего халата. «Как бы ты ни пыталась поддерживать порядок в своей жизни, как бы ни остерегалась ошибок, несовершенства, всегда отыщется какое-то пятнышко, какой-то дефект, ускользнувший от твоего внимания. И застигнет тебя врасплох». — Расскажите мне о них, — попросила она. — Об этих женщинах. — Мы не вправе разглашать тайну следствия. — Ну, а все-таки? — Разве только то, что было напечатано в воскресном «Московском вестнике». Вере понадобилось не так много времени, чтобы осмыслить все, что он рассказал. Она едва могла поверить в услышанное. — Эти московские убийства… они случились недавно? — Последнее — в прошлую пятницу. — Тогда это никак не связано с Алениковым! И со мной тоже. — Но есть очень похожие детали. — Значит, это простое совпадение. Иначе и быть не может. Я думала, вы говорите о старых преступлениях, которые Алеников совершил несколько лет тому назад. Но никак не на прошлой неделе. — Она резко отодвинулась от стола. — Не знаю, чем я могу вам помочь. — Вера Георгиевна, наш убийца знает детали, которые никогда не сообщались в средствах массовой информации. Он владеет техникой Аленикова, о которой известно только следователям из Санкт-Петербурга. — Тогда, возможно, вам имеет смысл обратиться к этим людям. Тем, которые все знают. — Вы — одна из них, доктор. — Позволю себе напомнить вам, что я была жертвой. — Вы ни с кем не обсуждали подробности нападения? — Только со следователями из Питера. — Вы не откровенничали с подругами? — Нет. — С родными и близкими? — Нет. — Есть же у вас кто-то, кому вы доверяете? — Я никогда и ни с кем это не обсуждала. Пастухов устремил на нее недоверчивый взгляд. — Никогда? Она отвернулась и прошептала: — Никогда. Последовало долгое молчание. После чего Пастухов мягко спросил: — Вы когда-нибудь слышали имя Алёна Орлинская? — Нет. — Диана Степанова? — Нет. Это те женщины… — Да. Это жертвы. Зименская с трудом проглотила слюну. — Мне незнакомы названные вами имена. — Вы ничего не знали об этих убийствах? — Я взяла себе за правило не читать о трагедиях. Для меня это слишком… — Вера устало вздохнула. — Вы должны понять, я вижу слишком много ужасного, оперируя каждый день. Когда я прихожу домой, мне хочется покоя. Я хочу чувствовать себя в полной безопасности. Все, что творится в мире, все эти жестокости и насилие… я не желаю об этом знать. Пастухов полез в карман пиджака, достал две фотографии и выложил их перед ней на стол. — Вы узнаете кого-нибудь из этих женщин? Вера уставилась на лица. С фотографии, что лежала слева, на нее смотрела улыбающаяся русоволосая женщина, ее волосы развевались на ветру. Вторая была натуральной блондинкой с мечтательным и отстраненным взглядом. — Блондинка — это Алёна Орлинская, — пояснил Пастухов. — Вторая — Диана Степанова. Диана была убита год назад. Эти лица кажутся вам знакомыми? Зименская покачала головой. — Степанова жила в Бибирево, всего в двух километрах от вашего дома. Квартира Орлинской находится в двух кварталах к северу от вашей больницы, в Сокольниках. Вы вполне могли когда-нибудь видеть этих женщин. Вы абсолютно уверены в том, что не узнаете ни одну из них? — Я не видела их раньше. Зименская отдала фотографии Пастухову и вдруг заметила, что ее рука дрожит. Разумеется, это не ускользнуло и от его внимания, когда их пальцы соприкоснулись. Она подумала, что Пастухов вообще многое заметил, на то он и следователь. Вера так увлеклась своими переживаниями, что совсем упустила из виду этого мужчину. Он был спокойным и вежливым, и она не чувствовала угрозы с его стороны. Только сейчас она поняла, что все это время он пристально изучал ее, пытаясь разглядеть настоящую Зименскую. Не серьезного хирурга, не холодную русоволосую красавицу, а просто женщину. Теперь заговорила Павлова. В отличие от Пастухова, она не пыталась смягчить свои вопросы. Ее интересовали только факты, и она не собиралась тратить время на сантименты. — Когда вы переехали сюда, Вера Георгиевна? — Я покинула Санкт-Петербург через месяц после случившегося, — ответила Вера в такой же деловой манере. — Почему вы выбрали Москву? — А почему бы и нет? — Это довольно далеко от Питера. — Моя мать выросла здесь. Каждое лето, после недельного отдыха на море, она привозила нас в Москву. Для меня это было… словом, я как будто вернулась домой. — Итак, вы живете здесь вот уже более двух лет. — Да. — И чем занимаетесь? Зименская нахмурилась, сбитая с толку этим вопросом. — Работаю здесь, в «Пироговском», с доктором Николаевым. В хирургическом отделении. — Выходит, «московский вестник» дал неверную информацию. — Простите? — Несколько недель назад я читала статью про вас. Про женщин-хирургов. Там, кстати, была ваша великолепная фотография. Так вот, в статье говорилось, что вы работаете в «Пироговском» всего год. Вера выдержала паузу, потом спокойно произнесла: — Все правильно. После Санкт-Петербурга мне потребовалось какое-то время, чтобы… — Она откашлялась. — Я начала работать с Николаевым только в июле прошлого года. — А что вы можете рассказать о первом годе вашей жизни в Москве? — Я не работала. — Чем занимались? — Ничем. Она смогла выжать из себя только такой ответ — унылый и бестолковый. Не могла же она выплескивать им унизительную правду о том, каким был тот первый год. Дни, переходящие в недели, когда она боялась высунуть нос из своей квартиры. Ночи, когда малейший шорох повергал ее в панику. Медленное и болезненное возвращение в мир, когда простая поездка в лифте или ночное возвращение на машине требовали предельного мужества. Она стыдилась своей трусости, незащищенности, ей до сих пор было стыдно, но гордость не позволяла показать это. Она посмотрела на часы. — У меня пациенты. Мне действительно больше нечего добавить. — Позвольте мне уточнить кое-какие факты. — Павлова открыла маленький блокнот. — Чуть более двух лет назад, ночью пятнадцатого июня, в вашей квартире на вас было совершено нападение доктором Анатолием Борисовичем Алениковым. Этот человек был вам знаком. Он работал врачом-стажером в вашей больнице. — Павлова взглянула на Зименскую. — Вы все знаете не хуже меня. — Он одурманил вас каким-то лекарством, раздел. Привязал к кровати. Издевался над вами. — Я не понимаю, зачем вы… — Он изнасиловал вас. Слова, хотя и произнесенные тихо, хлестнули, словно пощечина. Вера молчала. — И это еще не все из того, что он намеревался сделать, — продолжала Павлова. «Господи, сделай так, чтобы она замолчала!» — Он собирался изуродовать вас самым жестоким способом. Так же, как он изуродовал четырех других женщин в Петергофе. Он вспорол им животы. Уничтожил тот орган, который делает женщину женщиной. — Достаточно, — произнес Пастухов. Но Павлова не унималась. — Это могло произойти и с вами, доктор. Зименская покачала головой. — Зачем вы мне это говорите? — Вера Георгиевна, мое самое большое желание — поймать убийцу, и я думала, что вы захотите помочь нам. Вам же не хочется, чтобы это повторилось с другими женщинами. — Но я здесь совершенно ни при чем! Алеников мертв! Вот уже два года как мертв. — Да, я читала протокол вскрытия. — Я могу гарантировать, что он мертв, — выпалила Вера. — Потому что я убила этого сукина сына своими собственными руками.