Глава 5

— Этот неизвестный — типичный пикерист, — подытожил доктор Шейнман. — Так называют тех, кто с помощью ножа пытается достичь сексуального удовлетворения. Пикеризм подразумевает нанесение ран или порезов — собственно, любое проникновение в кожу с помощью острого предмета. Нож выступает в роли фаллического символа — субститута мужского полового органа. Вместо нормального полового акта наш неизвестный получает удовлетворение, подвергая жертву боли и устрашению. Его заводит власть над ней. Высшая власть — власть над жизнью и смертью. Павлова была не из пугливых, но общение с доктором Шейнманов повергало ее в дрожь. Он напоминал ей бледнолицего и нескладного клоуна, того самого из современной версии фильма "Оно", а его голос, больше похожий на шепот, можно было принять за женский. Когда он говорил, его пальцы все время шевелились и скрючивались. Он не служил в полиции, а был психологом-криминалистом из МГИМО, и его приглашали для консультаций в московское управление. Ире уже доводилось однажды работать с ним по убийству, и он еще тогда навеял на нее страх. Дело было даже не в его внешности, а в том, что он слишком глубоко проникал в психологию преступника и получал очевидное удовольствие, блуждая в этом сатанинском измерении. Он наслаждался процессом. Ей казалось, что она улавливает в его голосе подсознательное возбуждение. Она обвела взглядом присутствовавших на совещании сотрудников и задалась вопросом, не испытывают ли и они подобные ощущения, но увидела перед собой лишь их усталые лица, тронутые тенью пятичасовой щетины. На самом деле они все устали. Сегодня ей удалось поспать всего часа четыре, не больше. Утром она проснулась еще затемно, и голова сразу включилась на четвертую передачу, чтобы поспеть за калейдоскопом образов и голосов. Она была настолько поглощена делом Алёны Орлинской, что даже во сне вела с убитой разговоры, хотя и бессмысленные. Жаль, но никаких откровений или сигналов с того света она не получила, как не было и озарений. И все же Павлова считала свои сны знаковыми. Они лишний раз подтверждали, как много значило для нее это дело. Руководство расследованием серии убийств, к которому приковано всеобщее внимание, было равнозначно хождению по проволоке без страховки. Поймай она преступника — и раздастся гром аплодисментов. Оступись она — и вся страна с удовольствием понаблюдает за ее падением. Дело было и в самом деле громким. Пару дней назад на первой странице местного таблоида появился заголовок: «Потрошитель опять режет». Стараниями «Московских хроник» их убийца получил персональное прозвище, и теперь даже стражи порядка не называли его иначе, как Потрошитель. Видит Бог, она была готова совершить этот опасный трюк, испытать судьбу и тогда либо вознестись, либо рухнуть. Неделю тому назад, впервые появившись в квартире Орлинской в качестве старшего следователя, она сразу поняла, что на этом деле можно сделать карьеру, и ей не терпелось показать себя. Как быстро все изменилось! Уже через день ее дело стало составной частью масштабного расследования, возглавляемого начальником отдела, полковником Хромовым Иваном Николаевичем. Дело Орлинской объединили с делом Степановой, и команда разрослась до пяти следователей, не считая самого Хромова. Теперь в нее входили: Павлова Ирина Алексеевна и ее напарник Сергей Анатольевич Куликов, Пётр Викторович Пастухов со своим неуклюжим напарником Денисом Сташевским, и пятым был следователь Брагин Олег Михайлович. Павлова была единственной женщиной в команде; на самом деле, единственной женщиной она была и во всем подразделении, и не всем мужчинам это было по душе. Да, она прекрасно ладила с Куликовым, хотя временами ее и раздражал его чрезмерный оптимизм. Сташевский был слишком флегматичным, чтобы доставать кого-то или самому реагировать на чьи-либо выпады. А что касается Пастухова — стоило признать, что, несмотря на первоначальную настороженность, она проникалась к нему все большей симпатией и искренне уважала его спокойную и методичную манеру работы. Главное, что и он, похоже, уважал ее. Когда она говорила, то знала, что Пастухов внимательно ее слушает. А вот с пятым следователем, Брагиным, возникали проблемы. Причем, серьезные. Сейчас он сидел как раз напротив, и на его загорелом лице, как всегда, блуждала издевательская ухмылка. Ира выросла среди таких вот мальчишек. С накачанными мышцами, многочисленными подружками и чрезмерным самомнением. Они с Брагиным презирали друг друга. На стол выложили стопку документов. Павлова взяла свой экземпляр и обнаружила, что это психологический портрет преступника, который только что составил Юрий Михайлович Шейнман. — Я знаю, кому-то из вас мои выводы покажутся надуманными, — сказал Шейнман. — Позвольте объяснить логику моих рассуждений. Нам известно следующее об этом субъекте. Он проникает в дом жертвы через открытое окно. Проделывает это ночью, примерно между полуночью и двумя часами. Он застает сонную жертву врасплох. Сразу же усыпляет ее хлороформом. Раздевает. Привязывает к кровати, используя клейкую ленту, которой заматывает щиколотки и запястья. Для надежности укрепляет ленту на бедрах и талии. Наконец, он заклеивает жертве рот. Полный контроль — вот чего он добивается. Когда жертва вскоре просыпается, она не может ни двинуться, ни закричать. Она как будто парализована, и в то же время она не спит и осознает все, что происходит с ней дальше. — А дальше происходит то, что и в самом страшном сне трудно представить. — Голос Шейнмана стал совсем уж монотонным. Когда очередь дошла до самых жутких деталей, он опустился до шепота, и все подались вперед, стараясь не пропустить ни слова. — Убийца начинает резать, — говорил Шейнман. — Как следует из протокола вскрытия, он не торопится, делает все методично. Он очень щепетилен. Слой за слоем он надрезает нижнюю часть живота. Сначала кожу, затем подкожный слой, фасцию, мышцы. Чтобы предотвратить кровотечение, он накладывает швы. Он ищет и удаляет только нужный ему орган. Ничего лишнего. А нужна ему матка. Шейнман оглядел своих слушателей, наблюдая за их реакцией. Взгляд его остановился на Павловой, единственной из присутствующих, кто обладал органом, о котором шла речь. Она дерзко уставилась на него, возмущенная тем, что он выделил ее именно по половому признаку. — Какой из этого можно сделать вывод, Ирина Алексеевна? — Он ненавидит женщин, — ответила она. — Он вырезает именно то, что делает женщину женщиной. Шейнман кивнул, и его улыбка вызвала у нее содрогание. — То же самое Джек-Потрошитель проделал с Энни Чепман. Забирая матку, он уничтожает в своей жертве женщину. Он забирает у нее власть, которой она наделена от природы. Его не интересуют ни ее драгоценности, ни деньги. Он хочет только одного, и, как только приз оказывается у него в руках, он переходит к финальной части. Но сначала он берет паузу, которая предшествует полному удовлетворению. Вскрытие обеих женщин показало, что он останавливается в этой точке. Возможно, проходит около часа, пока женщина продолжает медленно истекать кровью, которая скапливается в ране. Что он делает в это время? — Получает удовольствие, — тихо произнес Пастухов. — Ты имеешь в виду, дрочит? — спросил Брагин с привычной для него грубостью. — Ни на одном месте преступления не обнаружено эякулята, — заметила Павлова. Брагин смерил ее взглядом, в котором явственно читалось: «Ну не умница ли?» — Отсутствие э-я-ку-лята, — произнес он, саркастически выделяя каждый слог, — не исключает возможность мастурбации. — Я не думаю, что он на самом деле мастурбировал, — сказал Шейнман. — Именно этот субъект ни на минуту не утратит контроль над ситуацией, находясь в незнакомой обстановке. Думаю, он подождет, пока окажется в безопасном месте, где ему никто не помешает в полной мере получить сексуальное удовлетворение. Все на месте преступления подтверждает, что главное для него — контроль. Смертельный удар он наносит уверенно и властно. Он перерезает горло жертвы одним махом. А после этого проводит финальный ритуал. Шейнман полез в свой портфель и достал две фотографии с места преступления, которые выложил на стол. На одной была заснята спальня Дианы Степановой, на другой — Алёны Орлинской. — Он аккуратно складывает их ночные сорочки, которые оставляет возле трупа. Мы знаем, что проделывал он это уже после расчленения, поскольку пятна крови обнаружены на внутренних складках. — Зачем он это делает? — спросил Куликов. — В чем здесь символика? — Еще одно проявление контроля, — сказала Павлова. Шейнман кивнул. — Конечно. Этим ритуалом он демонстрирует, что полностью владеет ситуацией. Но можно сказать, что он и сам подвластен ритуалу, это порыв, противостоять которому он не в силах. — А если бы ему что-то помешало исполнить его? — спросил Куликов. — Предположим, его вспугнули? — Это вызвало бы в нем злость и раздражение. Возможно, он был бы вынужден немедленно броситься на поиски новой жертвы. Но до сих пор ему всегда удавалось завершить задуманное. И каждое убийство приносило ему удовлетворение на длительный период. — Шейнман оглядел собравшихся. — Должен вам сказать, что мы имеем дело с самым сложным типом преступника. Между его вылазками интервал в один год — это исключительная редкость. Он в течение многих месяцев выслеживает новую добычу. Мы можем сбиться с ног, разыскивая его, в то время как он будет отсиживаться где-то и, не торопясь, готовиться к следующему убийству. Он очень осторожен. Организован. Он практически не оставляет после себя следов. — Шейнман посмотрел на Пастухова, ожидая подтверждения правильности своих выводов. — Ни на одном месте преступления не обнаружено ни отпечатков пальцев, ни ДНК, — подтвердил Пётр. — Все, что мы имеем, — это единственный волос, застрявший в ране Орлинской. И несколько темных волокон полиэстера, оставшихся на оконной раме. — Я так понимаю, что нет и свидетелей, — уточнил доктор Шейнман. — По делу Степановой мы опросили около тысячи трехсот человек. По делу Орлинской на сегодняшний день опрошено сто восемьдесят человек. Никто не видел преступника. Никто не заметил ничего подозрительного. — Зато у нас есть уже три признания, — встрял Брагин. — Самозваные убийцы пришли к нам с улицы. Мы сняли с них показания и отпустили с Богом. — Он рассмеялся. — Психи. — Этот убийца далеко не псих, — заметил Шейнман. — Не удивлюсь, если он производит впечатление вполне нормального человека. Мне представляется, что это белый мужчина лет от тридцати трёх до тридцати семи. Аккуратный, ухоженный, с интеллектом выше среднего. Почти наверняка имеет высшее образование — возможно, окончил университет. Два места преступления находятся в паре километров друг от друга, и убийства были совершены в такое время суток, когда общественный транспорт уже прекращает работу. Выходит, он передвигается на автомобиле. Машина у него чистая и в хорошем состоянии. Скорее всего, у него никогда не было проблем с душевным здоровьем, но не исключено, что в юности он имел опыт разбойного нападения или склонность к созерцанию эротических сцен. Если у него есть работа, то наверняка такая, которая требует и ума, и аккуратности. Мы знаем, что он тщательно планирует преступления, и это подтверждается тем фактом, что он всегда имеет при себе набор инструментов — скальпель, шовный материал, клейкую ленту, хлороформ. Плюс контейнер, в котором уносит домой свой сувенир. Впрочем, им может быть обычный целлофановый пакет на молнии. Он работает в такой сфере, которая требует внимания к деталям. И поскольку очевидно, что он обладает познаниями в области анатомии и хирургическими навыками, можно с большой долей вероятности предположить, что мы имеем дело с профессиональным медиком. Палова и Пастухов переглянулись, оба подумав об одном и том же. В Москве на душу населения врачей приходилось больше, чем где бы то ни было. — Поскольку он умен, — продолжал Шейнман, — то знает, что мы наблюдаем за местом преступления. И он будет изо всех сил сопротивляться искушению вернуться. Но искушение, несомненно, есть, так что стоит понаблюдать за домом Орлинской, по крайней мере, еще какое-то время. Он также достаточно умен, чтобы не выбирать жертву из числа тех, кто живет по соседству. Он, скорее, «гастролер», а не «мародер». Охотится он за пределами своей округи. Но, пока данных у нас маловато, я не могу составить географический профиль, указав те районы города, на которых вам следует сосредоточить свое внимание. — И сколько данных вам еще нужно? — спросила Павлова. — Минимум пять. — Вы хотите сказать, что вам нужно еще пять трупов? — Программа составления географического профиля, которой я пользуюсь, требует, как минимум, пяти эпизодов. Я пробовал работать, ограничиваясь четырьмя, и иногда удавалось предсказать место жительства преступника, но в этом случае существует вероятность просчета. Нам необходимо знать как можно больше о его перемещениях. О местах, в которых он совершает убийства, куда стремится. Каждый убийца действует в пределах какой-то своей комфортной зоны. Они охотятся, как плотоядные животные. У каждого своя территория, свои норы, где они прячут добычу. — Шейнман обвел взглядом невозмутимые лица следователей. — Пока мы слишком мало знаем об этом преступнике, чтобы делать какие-то прогнозы. Так что стоит сосредоточиться на жертвах. Кто они были, почему он выбрал именно их. Шейнман опять полез в свой портфель и достал две папки; на одной было выведено «Степанова», на другой — «Орлинская». Он вывалил на стол с десяток фотографий. Это были снимки обеих женщин, сделанные при жизни, мелькали среди них и детские фотографии. — Вы, возможно, не видели этих фотографий. Я попросил их у родственников покойных, просто чтобы мы могли понять историю жизни этих женщин. Вглядитесь в их лица. Попробуйте угадать, какими они были людьми. Почему убийца выбрал именно их? Где он их увидел? Что в них было такого, что привлекло его внимание? Смех? Улыбка? А может, походка? Он принялся зачитывать текст, отпечатанный на листе бумаги: — Диана Степанова, тридцать лет. Русые волосы, глаза голубые. Рост сто пятьдесят семь сантиметров, вес пятьдесят семь килограммов. Род занятий: турагент. Место работы: турагентство "Вокруг света". Место жительства: район Бибирево. Выпускница московского географического института. Родители оба адвокаты, живут в собственном доме в Барвихе. Мужа/парня: на момент смерти нет. Он отложил лист и взял со стола другой: — Алёна Орлинская, двадцать два года. Блондинка, глаза зелёные. Рост сто пятьдесят два сантиметра, вес сорок семь килограммов. Род занятий: флорист в семейном цветочном магазине в Сокольниках. Место жительства: квартира в Сокольниках. Образование: средняя школа, затем курсы флористики в Европе. Всю свою жизнь прожила в Москве. Мужа/парня: на момент смерти нет. Он поднял взгляд. — Две женщины, которые жили в одном городе, но вращались в совершенно разных мирах. Покупки они делали в разных магазинах, ели в разных ресторанах, общих друзей у них не было. Как их находит наш убийца? Где он их находит? Они не только отличаются друг от друга, но не похожи и на типичных жертв сексуального насилия. Большинство преступников нападают на самых незащищенных членов общества — проституток или любительниц передвигаться автостопом. Как любой хищник, они атакуют животное, которое находится на краю стада. Так почему же он выбрал именно этих двух? — Шейнман покачал головой. — Я не знаю. Павлова посмотрела на разложенные снимки, и взгляд ее остановился на фотографии Дианы Степановой. Лучезарно улыбающаяся девушка, свежеиспеченная выпускница престижного института, в берете и плаще. «Золотая» девушка. «Каково это — быть „золотой“?» — подумала Павлова. Ей трудно было представить. Младшая сестра двух красивых и крепких братьев, Ира росла под обстрелом их колкостей и насмешек и отчаянно боролась за право состоять в их компании. Разумеется, Диана Степанова, с ее аристократическими скулами и лебединой шеей, понятия не имела, что значит быть вышвырнутой из братства дворовой шпаны. Она не знала, каково это, когда тебя презирают. Внимание Павловой привлекла золотая цепочка с кулоном на шее Дианы. Она взяла фотографию и присмотрелась внимательнее. Чувствуя, как забилось сердце, она огляделась по сторонам, пытаясь угадать, заметил ли кто-то еще то, что заметила она. Но никто из коллег не смотрел ни на нее, ни на фотографии; все взгляды были сосредоточены на Шейнмане. А он между тем развернул карту Москвы. Сквозь паутину городских улиц проступали две заштрихованные зоны: одна включала в себя район Бибирева, другая — Сокольники. — Это известные нам по двум жертвам места, в которых орудовал убийца. Кварталы, в которых проживали и работали жертвы. Повседневная жизнь каждого из нас протекает в знакомых нам окрестностях. У психологов даже есть на этот счет поговорка: «Куда мы ходим, определяется тем, что мы знаем; и то, что мы знаем, определяется тем, куда мы ходим». Это одинаково верно и для жертв, и для преступников. На этой карте хорошо видно, в каких разных мирах жили эти две женщины. Они даже не соприкасаются. Нет ни одной точки, в которой их жизни могли бы пересечься. Вот это меня больше всего и озадачивает. В этом ключ к расследованию. Что объединяет Степанову и Орлинскую? Взгляд Ирины вновь упал на фотографию. На золотой кулон, свисавший с шеи Дианы. «Я могу и ошибаться. Я ничего не могу сказать, пока не буду уверена, иначе опять дам повод Брагину высмеять меня». — А вам известно, что в этом деле есть и другой поворот? — произнес Пастухов. — Хирург - Зименская Вера Георгиевна. Шейнман кивнул. — Оставшаяся в живых жертва из Санкт-Петербурга. — Некоторые подробности, касающиеся почерка Аленикова, не были преданы огласке и остались тайной следствия. Например, использование кетгута в качестве шовного материала. Сложенные ночные сорочки жертв. Тем не менее наш неизвестный в точности воспроизводит именно эти детали. — Убийцы на самом деле прекрасно общаются друг с другом. Это своего рода братство. — Аленикова нет на свете вот уже два года. Он не может ни с кем общаться. — Но пока был жив, он мог поделиться своими навыками с нашим неизвестным. Я надеюсь, именно этим все объясняется. Потому что альтернатива гораздо страшнее. — Что наш убийца имел доступ к засекречнным материалам полиции Санкт-Петербурга? — уточнил Пастухов. Шейнман кивнул. — Что означало бы его принадлежность к правоохранительным структурам. В комнате воцарилось молчание. Павлова не смогла удержаться и обвела взглядом своих коллег: все они были мужчины. Она задумалась над тем, какого мужчину может привлечь работа в полиции. Мужчину, который любит силу и власть, оружие и большие полномочия, дающие право контролировать других. «Именно то, о чем мечтает наш неизвестный». * * * Когда был объявлен перерыв, Павлова дождалась, пока ее коллеги покинут зал заседаний, и подошла к Шейнману. — Можно я на некоторое время возьму эту фотографию? — спросила она. — А я могу спросить, чем вызван такой интерес к ней? — Да есть одна идейка. Шейнман растянул губы в зловещей улыбке в духе клоуна "Оно". — Поделитесь со мной? — Я не делюсь своими идеями. — Плохая примета? — еще шире улыбнулся Юрий Михайлович. — Просто защищаю свою территорию. — Но вы же работаете в команде. — Забавная штука — эта командная работа, — усмехнулась Ирина. — Идеи мои, а лавры достаются кому-то другому. — С фотографией в руке она вышла из комнаты и тотчас пожалела о последней реплике. Но ее уже давно достали коллеги-мужчины, их язвительные шуточки и колкости, дополнявшие общую картину неприязненного к ней отношения. Последней каплей, переполнившей чашу ее терпения, стал опрос соседки Орлинской, который они проводили вместе с Брагиным. Олег постоянно перебивал Павлову, чтобы задать свои вопросы. Когда она попросила его удалиться и впредь следить за своим поведением, он выпалил классическое мужское оскорбление: — Я так понимаю, что попал на критические дни. Нет уж, она собиралась держать свои идеи при себе. Если ее подозрения не подтвердятся, тогда никто во всяком случае не поднимет ее на смех. А если окажется, что она попала в точку, тогда уж она утрет всем нос. Ирина вернулась на свое рабочее место, чтобы еще раз рассмотреть выпускное фото Степановой. Потянувшись за лупой, она вдруг обратила внимание на бутылку минеральной воды, которую всегда держала на столе, и все в ней закипело, когда она увидела, что туда запихнули. «Не реагируй, — приказала она себе. — И виду не показывай, будто тебя это задело». Стараясь не смотреть на бутылку с водой и отвратительный предмет, болтавшийся внутри, она направила лупу на шею Дианы Степановой. В комнате воцарилась неестественная тишина. Она чувствовала на себе взгляд Брагина, который так и ждал, когда же она взорвется. «Не дождешься, мерзавец. На этот раз у тебя не пройдет». Она сосредоточилась на ожерелье Дианы. Эта деталь поначалу ускользнула от ее внимания, что было неудивительно — настолько притягательным было лицо девушки, ее красивые высокие скулы, изящно изогнутые брови. Теперь она присмотрелась к двум кулонам, подвешенным на тонкой цепочке. Один кулон был в форме замочка, а второй был крохотным ключиком. «Ключ к сердцу», — мелькнуло у нее в голове. Павлова порылась в папках и отыскала фотографии с места убийства Орлинской. Вооружившись лупой, она стала рассматривать тело жертвы. Под слоем засохшей на шее крови ей удалось различить тонкую змейку золотой цепочки; кулоны не просматривались. Она потянулась к телефону и набрала номер судмедэксперта. — Доктора Гафурова не будет до конца дня, — ответила его секретарь. — Могу я вам чем-то помочь? — Я по поводу вскрытия, которое он делал в прошлую пятницу. Алёна Орлинская. — Да? — На убитой было ювелирное украшение, когда ее доставили в морг. Оно до сих пор у вас? — Сейчас проверю. Павлова ждала, постукивая карандашом по столу. Бутылка с водой стояла прямо перед ней, но она упорно ее не замечала. Злость уступила место возбуждению. Азарту охотника, идущего по следу. — Ирина Алексеевна? — снова раздался голос секретаря. — Я слушаю. — Личные вещи забрали родственники. Пару золотых сережек, ожерелье, кольцо. — Кто расписался в получении? — Анастасия Галкина, сестра жертвы. — Спасибо. — Павлова положила трубку и взглянула на часы. Галкина жила в Балашихе, и ехать к ней предстояло в самый час «пик»… — Вы не знаете, где Куликов? — спросил Пастухов. Павлова подняла глаза и очень удивилась, увидев, что он стоит возле ее стола. — Нет. Не знаю. — Куда он мог запропаститься? — Я не держу его на поводке, — пожав плечами, ответила она. Последовала пауза. Потом Пётр спросил: — Что это? — Фотографии с места убийства Орлинской. — Нет. Что это за штука в бутылке? Она опять подняла голову и увидела, что он хмурится. — Вы что, не узнаете? Это же тампон. Кое-кто здесь отличается слишком тонким чувством юмора. — При этом она красноречиво посмотрела в сторону Брашина, который предпочел отвернуться, чтобы не прыснуть от смеха. — Я разберусь с этим, — сказал Пастухов и взял со стола бутылку. — Эй! — воскликнула она. — Да черт с ней, Петь. Забудьте! Между тем следователь уже зашел в кабинет полковника Хромова. Сквозь стеклянную перегородку она увидела, как он поставил бутылку на стол начальника. Тот обернулся и посмотрел в сторону Иры. «Ну вот, опять. Теперь они будут говорить, что эта стерва не понимает шуток». Павлова схватила свою сумку, собрала фотографии и вышла из офиса. Она была уже возле лифтов, когда ее окликнул Пастухов: — Ир! — Я сама могу за себя постоять! — огрызнулась она. — Да, но вы просто сидели за столом, а эта… штука была перед вами. — Тампон. Неужели так трудно произнести это слово вслух? — Почему вы на меня злитесь? — Пётр недоуменно развел руками. — Я ведь пытаюсь защитить вас. — Послушайте, Апостол Пётр, знаете, как это бывает с женщинами? Я пожалуюсь, я же и получу по мозгам. И в моем личном деле появится запись: «Не умеет работать в мужском коллективе». На моей репутации будет поставлено клеймо: Павлова нюня, Павлова размазня. — Напротив, они почувствуют себя победителями, если вы не станете жаловаться. — Я уже пробовала разную тактику. Бесполезно. Так что впредь не надо делать мне никаких одолжений, договорились? — Она набросила сумку на плечо и вошла в лифт. Лишь только двери лифта закрылись, ей захотелось взять свои слова обратно. Пастухов не заслуживал такой отповеди. Он всегда был вежлив, настоящий джентльмен, а она в запальчивости бросила ему в лицо прозвище, которым его дразнили за глаза в отделе, — Апостол Пётр. Следоыатель, который никогда не шел по трупам, не ругался, не терял самообладания. И были еще печальные обстоятельства его личной жизни. Два года назад у его жены Полины случилось кровоизлияние в мозг. Полгода она пролежала в коме, но Пастухов до последнего дня не терял надежды на выздоровление. Прошло полтора года после смерти Полины, а он, казалось, так и не смирился с утратой. По-прежнему носил обручальное кольцо, держал на столе ее фотографию. Павлова часто наблюдала, как рушились семьи у сотрудников правоохранительных органов, видела, как быстро обновлялась галерея женских образов на столах многих ее коллег-мужчин. На столе Пастухова оставалась Поля с застывшей навеки улыбкой. Апостол Пётр? Павлова скептически покачала головой. Если на земле и были настоящие святые, то уж точно не из числа полицейских. * * * Один хотел, чтобы он жил, другая хотела его смерти, и оба наперебой клялись ему в своей любви, соревнуясь в том, кто любит сильнее. Сын и дочь Григория Гальского сидели друг против друга по разные стороны отцовской кровати, и никто не хотел уступать. — Не ты один заботился об отце, — говорила Мария. — Я готовила ему еду. Убирала его дом. Я возила его к врачу каждый месяц. Ты вообще-то хоть иногда навещал его? У тебя всегда находилось множество других важных дел. — Я живу в Сочи, черт побери, — огрызался Иван. — У меня бизнес. — Но хотя бы раз в год можно было прилететь. Неужели это было так сложно? — Ну вот я и прилетел. — О да. Господин Большая Шишка прилетает, чтобы спасти положение. Раньше тебя нельзя было отвлекать подобными мелочами. Но теперь ты хочешь быть первым. — До сих пор не верю, что ты вот так запросто готова отпустить его. — Я не хочу, чтобы он страдал. — А может, ты хочешь, чтобы он перестал сосать деньги со своего банковского счета? Лицо Марии окаменело. — Ты просто ублюдок. Зименская больше не могла слушать это и предпочла вмешаться: — Здесь не место для таких разговоров. Пожалуйста, не могли бы вы оба выйти из палаты? Какое-то мгновение брат и сестра с молчаливой враждебностью смотрели друг на друга, выжидая, кто выйдет первым, словно это и должно было определить проигравшего. Наконец Иван поднялся, и его устрашающего вида фигура в строгом костюме прошествовала к выходу. Его сестра Мария, с виду напоминавшая усталую домохозяйку, коей она, собственно, и была, легонько сжала руку отца и последовала за братом. В коридоре Вера Георгиевна изложила родственникам печальные факты: — Ваш отец находится в коме с первого же дня после несчастного случая. На сегодня у него отказывают почки. Они уже были поражены давним диабетом, а травма усугубила ситуацию. — А насколько ухудшило его состояние хирургическое вмешательство? — спросил Иван. — Какую анестезию вы ему делали? Зименская с трудом поборола вспыхнувшее возмущение и ровным голосом произнесла: — Он был без сознания, когда поступил к нам. Анестезия здесь ни при чем. Но повреждение тканей дает дополнительную нагрузку на почки, и у вашего отца они отказали. Помимо этого, у него был рак простаты, который уже затронул и кости. Если Григорий Иванович и очнется, то проблемы останутся, вы должны это понимать. Также, мне необходимо вас поставить в известность, согласно недавно принятому закону Минздравом, мы обязаны согласовывать с родственниками дальнейшие наши действия, если по жизненным показателям вероятность того, что пациент не выживет составляет более 90%. — Вы хотите, чтобы мы отказались от продолжения лечения, не так ли? — спросил Иван. — Я просто хочу, чтобы вы еще раз подумали и решили, что, если его сердце остановится, нам не нужно его реанимировать. Мы можем дать ему возможность тихо и спокойно уйти. — Другими словами, дать ему умереть. — Да. Иван фыркнул. — Позвольте мне кое-что сказать вам о моем отце. Он не из тех, кто сдается. И я сам такой же. — Ради всего святого, Иван, сейчас речь идет не о том, чтобы победить или проиграть! — вмешалась Мария. — Вопрос в том, когда отпустить его. — А ты так торопишься с этим? — обрушился Иван на сестру. — При первых же признаках трудностей малышка Машенька всегда сдавалась, рассчитывая на то, что папочка выручит. Меня-то он никогда не выручал. В глазах Марии заблестели слезы. — Ты ведь сейчас думаешь вовсе не об отце. А о том, чтобы остаться победителем. — Нет, я просто хочу, чтобы ему дали шанс побороться за жизнь. — Иван посмотрел на Веру. — Я хочу, чтобы для моего отца было сделано все необходимое. Надеюсь, это понятно. Глядя вслед брату, Мария утирала с лица слезы. — Как он может говорить, что любит отца, если ни разу не приехал к нему? — Она посмотрела на Зименскую. — Послушайте, я не хочу, чтобы моего отца реанимировали. Вы можете записать это в его карту? Это была своего рода этическая дилемма, перед которой пасовал каждый врач. Хотя Вера была солидарна с Марией, последние слова брата содержали недвусмысленную угрозу. — Я не могу изменить предписание, пока вы с братом не договоритесь по этому вопросу, — сказала она. — Он никогда не согласится. Вы сами слышали. — Тогда вам придется еще раз поговорить с ним, — как можно мягче проговорила врач. — Убедить его. — Вы боитесь, что он подаст на вас в суд, да? Поэтому не хотите изменить предписание. — Я вижу, что он настроен очень воинственно… Мария печально кивнула. — Так он и побеждает. Причем всегда. «Я могу заштопать, залатать тело, — подумала Зименская. — Но не могу склеить эту разбитую семью». Когда полчаса спустя она выходила из клиники, ей все еще вспоминалась эта встреча, исполненная боли и враждебности. Был вечер пятницы, и впереди ее ждал свободный выходной, но она почему-то не испытывала радости по этому поводу. Сегодня жара была еще сильнее, чем вчера, и она стремилась поскорее окунуться в прохладу своей квартиры, налить себе ледяного чаю и усесться перед телевизором, настроенным на канал «Пятница». Она стояла на перекрестке, ожидая зеленого сигнала светофора, когда вдруг взгляд ее выхватил название поперечной улицы. На этой улице жила Алёна Орлинская. Адрес жертвы упоминался в статье, напечатанной в «Московском вестнике», которую Вера наконец заставила себя прочитать. Светофор мигнул. Неожиданно для самой себя, она свернула на эту улицу. Она никогда раньше не ездила этим маршрутом, но сейчас что-то неумолимо тянуло ее вперед. Ей непременно захотелось увидеть то место, где побывал убийца, дом, в котором ее собственные ночные кошмары стали явью для другой женщины. Ладони увлажнились, а сердце билось все чаще по мере того, как возрастали цифры на табличках с номерами домов. У дома Орлинской она остановила машину. В самом здании не было ничего примечательного, ничего, что кричало бы о смерти и ужасе. Вера видела перед собой обычное трехэтажное строение из кирпича. Она вышла из машины и окинула взглядом окна верхних этажей. В какой из этих квартир проживала Алёна? Может, в той, с полосатыми шторами? Или в этой, за ширмой вьющихся растений? Она подошла к подъезду и просмотрела имена жильцов. В доме было шесть квартир; табличка против квартиры 5 пустовала. Имя Орлинской уже было стерто, выведено из списка живых. Никто не хотел лишнего напоминания о смерти. Если верить «Московскому вестнику», убийца проник в квартиру через пожарный выход. Вернувшись на боковую улицу, Зименская разглядела стальную лестницу, примыкавшую к стене дома со стороны тенистой аллеи. Сделав несколько шагов вперед, она вдруг резко остановилась. По коже поползли мурашки. Она оглянулась назад: по улице проехал грузовик, трусцой пробежала женщина в спортивном костюме. Какая-то пара садилась в свою машину. Ничего подозрительного, и все-таки она не могла унять приступ паники. Она вернулась к своей машине, закрыла двери и, вцепившись в руль, принялась повторять про себя: «Все в порядке. Все в порядке». Когда из вентилятора подул прохладный воздух, Вера почувствовала, что успокаивается. Наконец, вздохнув, она откинулась на спинку сиденья. И опять потянулась взглядом к дому Орлинской. Только тогда она заметила машину, припаркованную в тени аллеи. И табличку с номерным знаком на заднем бампере. С033ОН077. В следующее мгновение она уже рылась в сумочке в поисках визитной карточки следователя. Дрожащими пальцами она набрала номер его телефона. — Пастухов, слушаю, — ответил он по-деловому. — Это Зименская Вера, — произнесла она. — Вы приходили ко мне на днях. — Да, Вера Георгиевна, добрый вечер. — Скажите, Орлинская ездила на зеленой «Хонде»? — Простите? — Мне нужно знать номер ее машины. — Боюсь, я не совсем понимаю… — Просто скажите мне! — Ее резко прозвучавшая просьба, больше похожая на ультиматум, удивила его. В трубке повисла долгая пауза. — Сейчас проверю, — сказал он и, видимо, отложил трубку в сторону. Фоном звучали далекие мужские голоса, звонки телефонов. Вскоре он вернулся на линию. — Это заказной номерной знак, — сообщил он. — С033ОН077, — прошептала она. Пауза. — Да, — подтвердил он наконец, и голос его прозвучал как-то странно. В нем была тревога. — Тогда, в разговоре, вы спрашивали, знала ли я Алёну — И вы сказали, что нет. Зименская судорожно глотнула воздух. — Я ошиблась.