Глава 27

Павлова сидела на больничной койке перед экраном телевизора. Ее руки были так основательно забинтованы, что издалека напоминали боксерские перчатки. На голове было выбрито большое пятно — в этом месте доктора накладывали черепные швы. Она возилась с пультом телевизора и не сразу заметила, что в дверях стоит Пастухов. Он постучал. Когда она обернулась, он на мгновение увидел в ней слабую беззащитную женщину. Впрочем, она тут же нацепила маску независимости и стала прежней Павловой, настороженно наблюдающей за тем, как он прошел в палату и сел на стул. На экране телевизора мелькали кадры очередной мыльной оперы. — Ты не можешь выключить эту пошлятину? — раздраженно бросила она и указала перебинтованной рукой на пульт управления. — У меня не получается нажать на кнопку. Они, наверное, думают, что я могу переключать носом или еще чем-нибудь. Он взял пульт и выключил телевизор. — Спасибо тебе, — фыркнула она. И поморщилась от боли в трех сломанных ребрах. С выключенным телевизором стала заметной долгая пауза, повисшая между ними. Из коридора доносились крики врачей и грохот тележек, развозивших еду. — За тобой здесь хорошо ухаживают? — спросил он. — Вполне прилично для сельской больницы. Может, даже лучше, чем в городе. В то время как Вера и Неклюдов были доставлены самолетом в медицинский центр «Пироговский» в Москве в связи с их тяжелыми ранениями, Павлову поместили в местную больницу. Несмотря на удаленность от города, почти все следователи из отдела убийств уже совершили паломничество в эти края, чтобы повидать коллегу. И все приносили цветы. Букет роз от Пастухова затерялся среди ваз, расставленных по всей палате. — Ого! — произнес он. — Я смотрю, у тебя много поклонников. — Да. Не верится? Даже Брагин прислал букет. Вон те лилии. Думаю, он этим пытается мне что-то сказать. Тебе не кажется, что это на тему похорон? А видишь те чудные орхидеи? Это от Куликова. Черт, это я должна была послать ему цветы в знак благодарности за спасение. Именно Куликов позвонил в полицию и вызвал подкрепление. Когда Павлова отключила мобильник, он связался с владельцем бакалейной лавки Вано и узнал о ее передвижениях. В частности, о том, что она поехала на ферму Савельевых разыскивать женщину с черными волосами. Павлова продолжала инвентаризацию своего цветочного фонда. — А вот эта огромная ваза с экзотическими растениями от семьи Алёны Орлинской. Белые и розовые гвоздики прислал Хромов, скупердяй. А жена Сташевского принесла вот этот гибискус. Пастухов изумленно качал головой. — Ты все это запомнила? — Да, конечно, ведь мне никто никогда не дарил цветы. Я буду помнить этот момент всю жизнь. В ней опять проступила уязвимость. И еще он заметил, что ее изумрудные глаза как-то особенно блестят. Она была в синяках, в бинтах, с уродливой лысиной на голове. Но, абстрагируясь от недостатков в ее внешнем облике, не замечая квадратной челюсти и выпирающего лба, можно было увидеть ее красивые глаза. — Я только что разговаривал с Серёгой Куликовым. Он сейчас в «Пироговском», — сказал Пастухов. — Говорит, что Неклюдов будет жить. Она промолчала. — Сегодня утром ему провели экстубацию гортани. У него до сих пор трубка в груди, поскольку повреждено легкое. Но дышит он самостоятельно. — Он в сознании? — Да. — Говорит? — С нами нет, — ответил Пётр. — Только со своим адвокатом. — Господи, если бы у меня тогда была возможность прикончить этого гада… — Ты бы этого не сделала. — Думаешь? — Я думаю, что ты слишком хороший следователь, чтобы не повторять прошлых ошибок. Она в упор посмотрела на него: — Кто знает! «Даже ты не знаешь. Никто не знает, пока не окажется перед таким выбором». — Я думал, что ты уже сделала определенные выводы, — сказал он, поднимаясь. — Эй, Пастухов, — окликнула она его. — Да? — Ты ничего не сказал про Зименскую. Он намеренно не стал затрагивать эту тему. Вера была главной причиной конфликта между ним и Ирой, незаживающей раной в их отношениях. — Я слышала, она идет на поправку. — Операция прошла успешно. — Он сделал это… — Нет. Он не закончил экзекуцию. Ты прибыла вовремя. Павлова с облегчением откинулась на подушки. — Я сейчас еду к ней в «Пироговский», — сказал он. — И что дальше? — А дальше мы ждем тебя на работе, чтобы ты сама могла сжимать трубку своего проклятого телефона. — Нет, я имела в виду, что будет дальше между вами? Пастухов помолчал, уставившись в окно, откуда на лилии струился солнечный свет. — Не знаю. — Хромов до сих пор печалится по этому поводу? — Он предупредил меня. И был прав. Мне не следовало заходить так далеко. Но я не мог удержаться. Интересно, что было бы… — Выходит, ты вовсе не святой апостол Пётр? — проговорила она. Пастухов грустно усмехнулся и кивнул. — Нет ничего более скучного, чем идеал. Он вздохнул. — Всегда приходится делать выбор. Трудный выбор. — Главный выбор не бывает легким. Повисла пауза. — Может, выбирать нужно вовсе не мне, — наконец сказал он, — а ей. Когда он подошел к двери, Павлова окликнула его: — Когда увидишь Зименскую, передай ей от меня пару добрых слов, хорошо? — И что сказать? — Скажи, чтобы в следующий раз целилась выше. *** «Я не знаю, что будет дальше». Он ехал обратно в Москву, и воздух, врывавшийся в открытое окно его машины, был заметно прохладнее. Ночью пришел холодный фронт из Питера, и в городе стало легче дышать. Он думал о Полине, своей сладкой Полине, о галстуках, которые она ему никогда не завяжет. Двадцать лет совместной жизни оставили много воспоминаний. Шепот в ночи, интимные шутки, целую историю. Да-да, историю. Супружеская жизнь как раз и соткана из таких мелочей, как подгоревший ужин, ночные заплывы, и множества других, незримо связывающих двух людей. Они вместе были молодыми, вместе вступили в зрелый возраст. Ни одна женщина, кроме Полины, не могла стать хозяйкой его прошлого. А вот будущее было невостребованным. «Я не знаю, что будет дальше. Но точно знаю, кто сделает меня счастливым. И думаю, что смогу сделать счастливой ее. И сейчас, в этот момент нашей жизни разве можно мечтать о другом счастье?» С каждой милей он отбрасывал новый пласт сомнений. И, остановившись у медцентра, направился к дверям решительной походкой мужчины, сделавшего свой окончательный и правильный выбор. Он поднялся на лифте на пятый этаж, зарегистрировался у администратора и прошел по длинному коридору к палате 523. Тихо постучал в дверь и вошел. У постели Веры сидел Николаев. В этой палате, как и у Павловой, пахло цветами. Утренний свет струился в окно, отбрасывая золотистые лучи на постель и ее обитательницу. Она спала. В изголовье стояла капельница, и солевой раствор поблескивал, переливаясь в трубке словно крохотные бриллианты. Пастухов встал по другую сторону кровати, и в комнате повисло долгое молчание. Николаев нагнулся и поцеловал Веру в лоб. Потом поднялся и пристально посмотрел на Петра. — Берегите ее. — Обязательно. — Я прослежу, — сказал ПальПалыч и вышел из палаты. Пастухов занял его место на стуле и взял руку Веры. Бережно поднес ее к губам. И тихо повторил: — Обязательно. Пётр Пастухов был человеком слова.