Давняя встреча.

Что будет после смерти? Суд Божий, перерождение, грань, между воспоминаниями и реальность, то есть Лимбо или же бесконечная пустота? После смерти будет ЧТО? Будут ли мучения за его грехи или просто бесконечная тьма? Он раньше над этим не задумывался, просто надеялся не сдохнуть в целом и жить хорошо, не вспоминая о тех, кому ломал шеи, пусть и не своими руками. Его руки вечно были в чьей-то крови: липкой, красной, мерзкой и пугающей, но Йозеф лишь смотрел, радуясь, что кровь не его. Он рвал всех, кто был на его пути, ВСЕХ, кто мог бы помешать, ВСЕХ, КОГО ЗНАЛ. Пусть сдохнут все, лишь бы не он! Зачем жалеть, если это уже сделано, верно? Он уже не вернет жизни и судьбы тех, кто умер от его мерзкий, черных рук, которые были укрыты СС-вской формой под белоснежным халатом, словно фразеологизм, что волк ходит в овечьей шкуре. Вся жизнь прошла во лжи: начиналось, казалось, (хотя, так и было) с безобидной лжи матери о домашнем задании, а закончилось тем, что ради работы и успеха он отказался от семьи, подменил документы, подставлял, искал всё, что помогло бы подняться как можно выше. К звездам! К успеху! Правда, стоило ли это всей той крови? Он считал, что ДА. Пусть сдохнуть все, но лишь бы не он! Пусть ВСЕ ОНИ остануться во тьме, а ЙОЗЕФ сиял, освещая их жалкие головы, давая глоток надежды и счастья, а не кромешную тьму уныния и боли. К слову о тьме: пустота оказалась не черной, а, видимо, белой. По другому он не мог объяснить, где находился. Пол, как и стен, не было, просто белое пространство и ощущение стекла или же воздуха под ногами. Время тут словно и не было, он не понимал, сколько тут. Минуты считать уже безполезно, прошло явно дольше времени, чем можно думать. Под ногами ничего не хрустело, ни снег, ни кости, ни земля, даже ни одного звука, просто тишина, которую он всегда хотел после напряженного дня. В голове пусто, спокойно, словно под успокоительным. Или это принятие неизбежного? За время пустого хождения тут он вспомнил свою жизнь. Он прожил бедное, строгое, плоховатое, но, по сравнению с остальными детьми, которые провели свои первые годы в детских домах, наполнеными насилия, он жил лучше. Не сказать, что Гольден так не жил, после, да и во время первой мировой войны приходилось голодать днями, а родители метались, не зная, где взять деньги, чтоб прокормить сына. Затем война закончилась, тот пошел в школу и стало хуже из-за иерархии и прочих проблем, вызванные из-за сверстников. Драки, травля, оскорбления — всё, как родное, но спасала лишь семья и увлечение учебой с изучение одного языка, из-за которого могли избить за школой и дома. Отец с матерью хоть и строгие были, могли и ударить, что в то время считалось и считается нормой , но любили же его! Бабка тем более. Любила, помогала, чем могла, сидела с ним. Он хорошо помнил слова своей бабки, которые та не уставала повторять семилетнему внуку, когда маленький Йозеф с матерью приходил в гости в её скромную ювелирную лавку с витиеватым названием "Разноцветный уголок Шнитке": "Хочешь быть успешным, Йозя, будь с теми, у кого сила!" Не сказать, чтобы в те моменты он хорошо понимал смысл бабкиных слов, зато потом, повзрослев, он имел возможность неоднократно убедиться в правоте старой ювелирши. Затем и продолжил жить так, полагаясь на её слова, вплоть до этого момента попадания в это место. Окончание школы, экзамены, поступление в медицинский, изучение того языка, бесконечная зубрежка. Будучи студентом, он сидел за учебниками по двадцать часов в сутки, отказавшись от личного времяпрепровождения. В результате Берлинский медицинский институт он закончил с отличием, несмотря на проблемы, вызванные его спорной фамилией. Кстати, оттуда же насмешки ещё с школы. Кто ж знал, что фамилия Гольденцвайг ассоциируется с священниками? Не сказать, что в институте Йозеф не подвергался травле, ведь видели его только в общаге, читающим очередной учебник с библиотеки, хотя у него было несколько приятных знакомых, но чтобы раз и навсегда избавиться от предвзятого отношения, он вступил в НСДАП В двадцать три, как только представилась возможность, и с первых дней зарекомендовал себя истинным и бескомпромиссным партийцем, беспощадным к врагам рейха. Кто-то из мелких и мелочных сопартийцев поставил ему в вину знание русского языка, который Йозеф изучал в школе, стремясь прочесть в подлиннике Достоевского и Пушкина. Этот оригинальный опыт пригодился ему в институте, но позже едва не стал проблемой. Пришлось заявив, что он сознательно штудирует советскую прессу, чтобы знать, как именно коммунисты промывают мозги своим недалёким гражданам. Он даже делал переводы наиболее одиозных статей из "Правды", дополняя их собственными комментариями в едком стиле, очень веселившие соратников по партийной ячейке, когда они перечитывали это в безопасной зоне, подшучивали над этим. Казалось он стал частью коллектива. Все эти усилия дали свои плоды, и сомнения в его происхождении постепенно забылись. В двадцать пять он защитил свою первую научную степень по медицине, но даже после этого его не хотели допускать к работе над какими-то важными проектами. Пришлось в свои двадцать шесть вступить в СС. Сделать это было крайне непросто, учитывая, что нацисты требовали от кандидата доказать чистоту своей крови аж с 1750 года. Доказательства стоили Йозефу всех накопленных сбережений с различных подработок и степендии, но именно после этого его научная карьера сдвинулась с мёртвой точки, хоть пришлось КОЕ-ЧТО подделать, чтоб не было вопросов. Вступление туда открыло перед ним закрытые ранее двери, и Йозеф получил место в секретном НИИ в пригороде Берлине, оказавшись под началом самого профессора Кляйна, доктора медицины, светила микробиологии и признанного авторитета в области лечения инфекционных заболеваний. Хотя, прямо сказать, с назначением ему тогда совершенно не очень повезло. Он окончил учебное заведение на микробиолога, поэтому его направили в секретный институт, работающий над созданием химического и бактериологического оружия. Как новичок, он получил совсем небольшую должность ассистента в отделе, но это обещало перейти во что-то более высокое! Постепенно втираясь в работу и в новый коллектив, ему, как ассистенту, приходилось как уборщице мыть полы и проводить тщательную дезинфекцию! Даже однажды один из учёных, имевший преклонный возраст , уж извините, умер прямо за микроскопом, а бактерии какого-то там штампа оказались на полу, но он, Йозеф Гольденцвайг, оперативно справился с возникшей угрозой, задраив входной люк, обеспечив полную герметичность, залил пол дезинфицирующим раствором, а затем три часа драил пол, после чего при помощи биоиндикаторов убедился, что заражение полностью ликвидировано. За это даже награду дали! Наверное, как раз после этого он стал таким хозяйственным. Через пару лет произошел ужас, который оставил в живых немногих и оставил травму, кажется, надолго у всех, кто старше пятнадцати лет. Коричневая чума — биологическое оружие, по официальной версии, созданное нацистами и применённое ими в... тысяча девятсот сорок... а какого вообще года и месяц? Тогда Йозеф начал новую жизнь, больше не вспоминав про мерзкое прошлом. Он помнил всё от начала до конца, хоть и потеряв феноменальную память. Страх, как цепи, сковывал тело, не давая нормально двигаться и думать, оставляя лишь возможность замереть от неожиданности, когда его коллеги позади него не подавали признаков жизни, а всё снаружи было заполнено трупами сотрудников института. Их лица покрывали жуткие ядовито-коричневые пятна, остекленевшие глаза, которые он никогда прежде не видал. Кидался он куда угодно, даже на телефоны, да хоть куда-то, чтоб помогли! Под его удар попала чья-то машина, и, вероятно, его мертвый владелец, которого пришлось вытолкнуть с помощью винтовки. Он чувствовал себя мажором и супер важным, когда его вёз водитель, но сам Гольденцвайг водить не умел от слова совсем, только видел, что и как. Самое сложное, наверное, было удержать руль и не врезаться в машины, но вместо машины тот врезался в стену дома, обнаружив на боковом зеркале следы этогг самого, как думал, отравления. Господи, те ощущения после аварии были что-то с чем-то, хуже всяких болячек, хотя те коричневые пятна, усеивающие лицо, виднелись на коже, но явно рассасывались. Сильно болела голова, мучила жажда и тело пекло, как при температуре под сорок, а ватные ноги отказывались удерживать туловище. Найти воду оказалось тогда невероятно трудной задачей, и Гольденцвайг, пока выздоравливал от инфекции, едва не умер от жажды. Вроде на третьи сутки коричневые пятна исчезли полностью, но мог едва шевелиться. Правда, не от инфекции, а от голода и дегидратации, но он это нашел в незапертых квартирах жилых домов, где хозяева не закрыли двери. Конечно, есть подобное и пить не советуется, но ему было тогда абсолютно всё равно. Лежащие трупы людей были объедены вороньём и уже начали разлагаться, приносив отвратную трупную вонь. Так и продолжил жить с крысами и с автоматом в руках где-то месяца три, поняв две страшные вещи ещё в первые дни: если в менее ста метров находилось несколько инфицированных и при этом один из них начинал умирать, то инфекция начиналась у всех остальных. Эффект домино, но при этом можно было переболеть несколько раз, в следствии чего организм ослабевал настолько, что наступала смерть. Сам Йозеф тогда переболел уже дважды, но всякий раз продолжительность инкубационного периода менялась, и понять, когда наступит третий раз, а может и четвертый, пятый, не мог. В поисках помощи он сумел добраться до центра Берлина, но не нашёл там ничего, кроме облепленных вороньём трупов и быстро распространявшегося пожара. Чтобы хоть как-то увеличить свои шансы выжить, Гольденцвайг добрался до центрального берлинского госпиталя и попытался запастись медикаментами. Таковые нашлись в нагрудном кармане лабораторного халата, и Гольденцвайг удивился: Перед ним лежало тело Михаэля фон Штокхаузена, его институтского приятеля, как раз один из тех, кто не осуждал его. Тогда он хотел отдать документы Штокхаузена ему отцу, которого знал, да и у того были деньги. Может, помимо простых слов ему бы досталось ещё деньги. Вряд ли у него останется от сына ещё что-либо. Вспоминав всё это Йозеф лишь усмехался, гордясь, что сохранил свою жизнь, даже за счет других, но в основном же он всё сам сделал! Это забавляло. Стекло или же другой неизвестный прозрачный материал был твердый и бесконечный, что вызывало вопросы. Михаэль не привык бросать всё и не задумываться над чем-то, ведь это важно, пусть даже и незначительно. Его никак не пугали одетые сапоги и СС-вская форма на нём. Тут, кажеться, есть только его мысли и он сам. Интересно, что за место? Точно уж не Лимбо — тут слишком всё белоснежное и скучное. Там, в Лимбо, все выглядит хуже наркотического прихода в три раза, а тут просто пустое пространство с исключением его. Создавалось ощущение, что весь тот страх и недоумение были где-то далеко, за пределами данной... комнаты? Наверное. Оставалось лишь давно забытое спокойствие в голове, не забитое разной и ненужной информации про всё на свете, даже про работу и жизнь, тревогу и нечто иное, которое помнит необязательно. Разгребая ногами несуществующий снег, Гольденцвайг вникал в эту пустоту, вдыхая с спокойствием. В следующии миг в висок прилетел удар кулаком от кого-то, а затем его кинули на "землю", надвисая сверху, начиная бить по лицу. Боль и всё то, что он не чувствовал, мгновенно вернулись, не давая среагировать на незнакомца, который выбивал из него всю дурь и стоны боли, оставаясь в буре эмоций. Незнакомец бил сильно и в куда только попадал, не разбирая ничего, просто вымещая злость на нём. Ему удалось среагировать лишь спустя пару секунд, когда в рту был отчетливый вкус крови и хруст чего-то, что привело в чувства. Видимо, зуб выбили или сломали нос, неважно, но больно. Взгляд удалось сфокусировать не сразу из-за кулаков по обе щеки, но Гольдену хватило ума резко, как планировал, перевернуться и схватить того за руку. Вышло лишь второе, потому что у того сил меньше, чем хотелось бы, тем более при неожиданном нападении. Так просто взрослого мужика не столкнешь с себя! Взяв его за руку и потянув в бок от себя, удалось отстранить от себя и коленом ударит в живот мужика, а затем встать и ударяя об пол, меняясь ролями. Первое выполнено! Мужчина захрипел, а Йозеф стал бить его по лицу. Внезапно он остановился, разглядывая мужчину. Молодой человек был с темными и прямыми волосами, мягкими чертами лица, медицинской одежде, а лицо больно знакомым. Йозеф не ошибся, что это был институтский приятель, даже сквозь ужасающее коричневые пятна, из-за которых капеляры в глазах порвались. Его зрачки быстро затряслись, очерчивая лицо, а тело охватила паника, которая заставляла задрожать и остановиться на пару секунд. Возможно, его видеть больнее, чем, например, мать или отца с бабушкой. — Михаэль? — удивленно проговорил тот, не веря своим глазам. Руки сразу же после этих слов продолжили бить, защищая себя. Один удар за другим, уже пять, но проследовало сопротивление. Мужчина повторил тоже самое за Йозефом, беря за руку и отталкивая. Унтершарфюрер не удержался, запутался в ногах, не смог встать и сел, а настоящий привстал, падая на него, поваливая вновь на землю и начиная душить. Коричневые руки сжали шею Гольденцвайга, ложась сверху. — Да стой ты! — среагировал Гольденцвайг, сжимая запятье приятеля, но тот сильнее лишь сдавил шею. По привычке хотелось заговорить по-русски, словно с П-З. Почему-то данная картина мощно стала ассоциироваться с тем любимым агентом Сеченова, у которого с ним была взаимная ненависть. Думаю, это бы и было, узнав про прошлое немца. Лицо, Господи помилуй, верхнего стало буд-то злее. Коричневая гремаса, мало напоминавшее лицо, зловеще смотрела, выжигая дыру в нём. — Стоять!? — молодой голос наконец заговорил. Ох, правда, голос остался как у двадцатилетнего, хотя до ужаса возмущенным.— Ты, мразь, украл мою личность, документы, всего меня и построил на этом СВОЮ НОВУЮ жизнь! — А что мне ещё оставалось? — тяжелое тело врача не давало сдвинуться с места, словно его привязали ремнями к койке, обматав и шею, ведь дышать стало тяжелее. Йозеф попытался отдернуть руку как можно резче, пытаясь оторвать. — мне с моим прошлым ничего не светило бы. Тем более ты мертвый, тебе они не нужны уже, да и почему ты тут!? — искренний и логичный вопрос. С чего тут появился давно забытый знакомый? — Вдруг я жив? Вдруг я не умер, как остальной персонал? Вдруг я очнулся тогда без ничего буквально? Без документов, без еды, воды, медикаментов? — Мне все равно! Ты подох и так и ты не можешь обвинять меня в том, что я пытался устроить свою счасливую жизнь! — Йозеф набрался сил и приподнял руки, толкая Михаэля в грудь, затем нанося сразу удар в щеку со всей силы, пиная в живот, но, видимо, второму было абсолютно всё равно. — Почему мы здесь? — Не могу?! Ты чертов эгоист, думаешь исключительно о себе, словно остальных не существует. — труп игнорировал все удары, концентрируясь только на нём. Как раз одна из черт тогдашнего друга, который никогда не был многозадачным. — Зачем мне другие? Они для меня никто, просто пылинки под ногами... — слова стали выходить труднее и стала появляться отдышка. В груди чувствовалось какое-то давление и такая же боль при каждом вдохе, а голос стал хриплее. — ... тем более тебя это волновать не должно. Откуда ты тут? — Попал при интересных обстоятельстах. — Йозеф уже хотел спросить, при каких же, но Михаэль сразу же ответил: — умер в сорок... Далее Гольденцвайг не слышал. Он умер? Когда и как? Почему? Тело стало ватным, подрагивая от резкого осознания, что он уже лежит либо в морге, либо в могиле. Слова мертвеца стали более шокирующими, чем его нападение, но до сих пор оставалось миллион вопросов. Это точно не Лимбо, тут всё абсолютно пусто, точно уж не ад, в обычно представлении, не рай, в который он ни за что бы не попал. Возможно, пропасть между сознанием, воспоминаниями и реальностью? Так выглядит смерть? Он проведет вечность в непонятной комнате с психами и травмами? В обычном представлении, ад — ужасающее место, с кучей лавы, плоти, плохих людей и стонами боли грешников, откупающее свои грехи, где есть пытки хуже тех, что создало человечество и злобный сатана - огромное олицетворение всех пороков и грехов с козьей головой и рогами, правителем ада, а рай светлое место, самое ближнее к Богу, где всё просто и хорошо: пение ангелов, сам Бог, вечное удовлетворение и свобода на облаках, где можно встретить близких и провести с ними вечность, понимая, что послушание и доброта — самое главное и за это есть награда. Не в случае Гольденцвайга, который за всю жизнь сделал хорошее только ради своей же выгоды, а не из доброты. Лимбо же сюрреалистичный мир, где всё созданно из воспоминаний и нечто большее, чем просто сон. Целый мир, для каждого всё уникально, поскольку отражает сознание каждого отдельного субьекта. Лимбо в самом низу — полная бессознательность, отсутствие голоса, внешности, манеры речи, навыков, в целом СЕБЯ. Если разглядывать все те вышеперечисленные варианты, то это либо ад не таким оказался, либо Лимбо, но Гольденцвайг во всё это не верил, поэтому остается лишь доказанное Лимбо. Выходит, что если тут ничего нет, то это, скорее всего, практически самый низ, ведь тут почти ничего нет, но и при этом он не должен помнит свою жизнь, если это низ! Из глубоких мыслей его выдернуло головокружение и время словно остановилось. Он хоть и сдох, но инстинкт самосохранения всё ещё работал. Штокхаузену не удавалось ни оттолкнуть, ни уговорить на разговор, поэтому осталась лишь надежда найти что-то в черной форме. Постучав по карманам всё оказалось пустым. Ни бумажки, ни свистушку, ни камешка, ни шприца. Постучав по карманам где-то в районе ремня, Гольденцвайг нащупал пистолет. Холодный металл дал знакомое холоднокровие и он начал кашлять от наступающей тошноты. Оторвав пистолет и взяв его, нажимая на курок, микробиолог надеялся на чудо. Точнее, на патроны в нём. Из-за головокружения и тошноты с удушением не выходило сфокусироваться, надеясь лишь на тактильные ощущения. Времени нет думать! Он приподнял пистолет, который должен попасть в бок или в живот и опустил курок. Громкий выстрел и звук, как пуль проходит сквозь плоть оглушил их обоих, оставляя неприятные ощущения. Старый друг расставил руки и закричал от боли, отпуская и привставая. Гольденцвайг смог схватить столь желанный воздух, жадно вдыхая и насыщая себя, сразу же отползая. Хрипы друга он игнорировал, стараясь дальше отползти, но вышло не сразу. Через секунд так... по ощущением пятнадцать, удалось ясно увидеть тело. Молодой врач держал руку на животе в районе желудка, скорчив ещё более отвратительное лицо. Йозеф был собой доволен, сумев обезопасить себя в очередной раз. Дружочек стонал, изгибался, матерился, пытаясь унять боль. На них и на, теперь уж точно полу, были пятна крови. Гольденцвайг подошел, всё ещё держа орудие убийства, самодовольно улыбаясь. — Зачем? — промычал тот, жмуря глаза, сгинаясь в позу эмбриона. — Ты напал, но я умею себя защитить. — Гольденцвайг заметил, как ему было всё равно. Вроде врач, а так людскую жизнь не ценит. Хотя, Штокхаузен же труп? Оставив умирать практикующего в госпитале врача , Гольденцвайг без задней мысли развернулся, собираясь уходить как можно дальше, но тут послышался его голос: — Обернись. — микробиолог послушно повернулся к товарищу, не понимая, на кой черт это. В следущию секунду он даже не успел разглядеть пистолет, пуля которого попала в горло, а затем в голову. *** Йозеф Михаэль подскочил с кровати, тяжело дыша. Страх охватил тело, но быстро заметил, что он дома в кровати. Сердце бушевало, чуть отдаваясь в ушах, а тело дрожало. Он выдохнул, пытаясь угомонить себя. Слишком уж страшно стало! Не в каждом кошмаре его настигал мертвый друг, так ещё и убийство друг-друга. Пару минут он просто сидел, нервно хихикая и переваривая странный кошмар. Надо бросать пить. Завтра. С этой мыслью он встал, чтоб попить воды и посмотрел на часы. Четыре утра, скоро рассвет. Шикарное время! Он встал, но "Груша" стала звенеть, оповещая о входящем вызове. Кто звонит в 4:09? Заместитель с стоном встал, наклоняясь над устройством, смотря, кто же это мог быть. Имени, фотографии не было, лишь номер, причем незнакомый, но то пустяки. Нажав на кнопку "ответить" на голографической сетке, он готовился услышать незнакомые русские голоса коллег, которые, наверное, звонили оповестить о какой-то экстренной ситуации. Прозвучал голос на немецком с хрипловатым акцентом, мужской и больно знакомый: — Hallo, sind Sie Josef Goldenzweig? Hier ist Michael Stockhausen...