***

Птица прилетала каждый день. Вернее, вечер. Она прилетала на закате, когда облака, если они были, окрашивались в лиловый и на город медленно, но верно опускалась сумрачная пелена.       Сперва птица лишь садилась на одну из ветвей огромного дерева, что защищало дом от жара летнего солнца, и заглядывала в приоткрытое окно. Сперва она не издавала ни звука, и шорох её крыльев едва ли можно было отличить от шелеста листьев. Кто знает, сколько уже дней — недель, месяцев? — она наблюдала за происходящим в комнате, пока он наконец не заметил её.       Вечер тогда выдался на удивление прохладный, так что оставлять окно открытым на ночь не было нужды. Он встал из-за стола, за которым читал книгу — с трудом достал из отцовской библиотеки, — пересёк спальню и остановился, положив руки на широкий подоконник. Из-за густой листвы небо было едва видно, но он мог без труда воссоздать картину, глядя на разбросанные клочки: вот золотой шар, уходящий за горизонт, вот пушистые облака, вот само небо, тем розовее, чем ближе к земле… Он постоял немного, наслаждаясь приятным ветерком. Нечасто ему выдавалась возможность: мать считала сквозняки главным врагом его некрепкого здоровья.       Наконец, он потянулся к створке, чтобы закрыть окно. И тут увидел её.       В её внешности не было ничего примечательного: птица как птица, маленькая, невзрачная. Необычным было то, что она вообще попалась ему на глаза. Разумеется, в городе были птицы — какой город обойдётся без птиц? — но мало кому удавалось их увидеть. А те, кому всё же удавалось, делали так, чтобы допустившее подобную оплошность создание уже больше никто никогда не увидел.       Он замер в нерешительности. Птица тоже не двигалась с места. Спокойно смотрела на него своими круглыми чёрными глазами, похожими на окатанные водой камешки. Смотрела, как ему показалось, с интересом и даже вызовом: «Ну и что ты сделаешь? Рогатку возьмёшь?».       Этот прямой взгляд настолько его смутил, что делать он ничего не стал. Просто закрыл окно и вернулся к книге. Спустя пару часов, когда окончательно стемнело, он почти убедил себя, что ему привиделось. Глаза устали от долгого чтения и приняли сук необычной формы за птицу. Его всегда ругали за богатое воображение.       Однако следующим вечером, проходя мимо окна, он не удержался и бросил взгляд на ветвь, где, предположительно, заметил странный сук. И вновь увидел птицу. В этот раз она сидела немного ближе. Обнаружив на себе его взгляд, птица чуть наклонила голову вбок. Только и всего. Неужели понимала, что он не отличается ни силой, ни ловкостью? Но он ведь мог позвать кого-то другого…       Птица выпрямилась, перебрала крыльями и продолжила сидеть. Он схватил со стола какой-то свёрток, быстро подошёл к окну и парой резких движений согнал с ветки нарушительницу его спокойствия.       Когда та скрылась из виду, ему вдруг стало стыдно за свою выходку. Захотелось позвать: «Вернись, пожалуйста»… Но он вовремя одёрнул себя, тряхнул головой, шумно выдохнул и повернулся к окну спиной, надеясь, что больше птица его не побеспокоит.       Несколько дней она и вправду не давала о себе знать, как бы он ни всматривался в зелень листьев. А когда он наконец успокоился, почти избавился от смутного чувства вины, птица вернулась в его жизнь. Ещё и самым нахальным способом: села на деревянную раму окна. Вторглась на его территорию!       Но он не разозлился. Скорее наоборот.       — Нам обоим несдобровать, — шепнул он, наклонившись к птице, — если о тебе кто-то узнает.       И, взяв её на руки, закрыл окно. Задёрнул для верности лёгкую штору и сел на кровать — подальше от двери. Если кто зайдёт, птица успеет спрятаться.       Удивительным же созданием она оказалась! Такая маленькая — он ни за чтоб её и не заметил, не захоти она того сама, — но столь смышленая. Отцовские книги, тщательно им отобранные из тех, что уже были одобрены другими взрослыми мужчинами в строгих костюмах, не шли ни в какое сравнение с её острым умом. Тихий мелодичный голос делал её трели ещё убедительней, и он мог часами слушать их, лёжа на боку и глядя в блестящие чёрные глаза… Помимо нежного, но в то же время твёрдого голоса, у птицы были ласковые крылья, мягкие перья и быстро-быстро бьющееся сердце. Когда он слышал его стук, то не мог не поразиться скрытой в ней силе и вместе с тем — хрупкости. Его собственное сердце, слабое и физически, и духовно, болезненно сжималось от незнакомого чувства, которое он вряд ли смог бы выразить словами. Как бы он порою ни пытался.       И всё же он был счастлив. Тревожно, опасливо счастлив. Закончилось всё столь же внезапно, как и началось. В один из тёплых вечеров, пахнущих скошенной травой и свежим хлебом, у открытого окна никого не оказалось. Он сперва подумал, что птица, должно быть, где-то спряталась, решив его разыграть. Он искал целый час, пока не понял: в комнате её нет. Не прилетела. Нашла кого-то интереснее, умнее, сильнее, красивее. Или… Нет-нет. Он просто ей наскучил. А сама она в полном порядке. Как иначе? Она ведь такая юркая, такая смышленая. Если бы она не была птицей, то точно была бы мышкой. Их тоже никто не видит, но все знают, что они живут среди нас, спрятавшись где-то под половицей.       Ещё несколько дней прошли в мучительном ожидании: может, она хотя бы прилетит попрощаться? Но нет. Пропала, словно её никогда и не существовало.       Он бы так и пребывал в неведении, если бы одним утром ему не разрешили прогуляться до площади: семейный доктор посоветовал чаще бывать на солнце. Мать долго сопротивлялась, однако всё же дала добро, и он, ничуть не радуясь внезапной свободе, впервые за лето ступил за порог дома. Спустя пятнадцать минут они добрались до городской площади, и тут всё встало на свои места.       Птицу поймали.       Нет, её не посадили в клетку. Что птице клетка, когда она и не собирается улетать? Ей свернули шею — эту тонкую изящную шею, которая обычно была прикрыта густым оперением, — голову продели в петлю. Навсегда утихшую птицу оставили качаться на жёрдочке, чтобы больше никто не вздумал заливаться пустыми трелями и дурманить людям головы.       Выражение его лица никак не изменилось, потому что он помнил: «Да, иногда приходится обманывать, и не только словами. Нельзя, чтобы они видели твои настоящие чувства. Особенно гнев, гнев — наш последний рубеж, назад хода нет». Он скользнул безучастным взглядом по телу на виселице и последовал за своим сопровождающим, который, глядя туда же, что-то презрительно буркнул.       На следующее утро птицы было две.