И предыдущие тридцать восемь

      Тридцать девять ударов. Это больше, чем когда-либо он видел, а видел немало – невольный свидетель, оказывающийся не в том месте, не в то время, и пожалуйста. Он не был похож на того, кому эти удары окажутся не так болезненны, по нему видно. По излому тела, по глубоким следам вдоль и поперёк спины, кажется, будто до костей, по взгляду. Отчего-то твёрдому, пускай и безусловно измученному. Больному. Измотанному. Смиренному. Смотреть в глаза дольше чёртовой доли секунды оказывается невыносимо, Иуда отводит взгляд, как только это представляется возможным. Когда толпа, получившая своё, отходит прутьев забора, относит его за собой – потерявшегося в сознании, в мире, в чужой боли и своей бесконечной вине.        Иуда знает, что ему это не простят. Знает, что не дадут легко умереть, что попытайся он свести счёты с душащей жизнью, с кажущейся мерзкой жизнью, с потерявшей смысл жизнью, ему этого не позволят. Вынут из петли, силком уведут от обрыва, вырвут нож из рук… Не от желания сохранить ему жизнь, естественно.       «Он страдал, он мучился из-за тебя. Не думай, что сумеешь избавиться от своих страданий, от своей вины так просто. Мучайся, Иуда, как мучился он. Ты не достоин такого спасения.»       Иуда пытался, честно. Пытался жить со своей великой виной, пытался мириться с ней. Пытался умереть – и оказывался жив. Оказывался жив, оказывался избит, оказывался осмеян. Это пустяки. Это меньшая из болей. Лучше так, чем невыносимо жить с таким на сердце. Лучше боль физическая, чем…       Один раз он открывает глаза и находит себя с ножом в руках. Убить себя им, убить себя сейчас кажется слишком запретным. Немыслимым. Невозможным. Иуда моргает, переводя взгляд с ножа на свою вторую раскрытую ладонь. Неужели он снова стал причиной чьей-то смерти?.. Нет. Не мог. Иуда медленно закатывает рукав свободной от ножа руки. Заворожённо смотрит на светлую кожу, усыпанную мелкими родинками. Подносит лезвие к коже. Один.       Одно рваное движение, тихое шипение сквозь прикушенную кожу, первые капли крови – неглубоко, нетвёрдо. Иуда озирается, словно преступление совершает, словно из-за угла сейчас выскочат те, кто снова обвинят его в желании слишком просто заглушить свою великую вину. Но никого нет. Он один.        Два.        Чуть решительнее, рядом с предыдущим, гризонтальный. На середине предплечья две тонкие алые полоски, стекающие кровью по обе стороны, оставляющие грязные следы.        Три.       Дрожащая рука соскакивает, разрезая глубже и длиннее желаемого. Пред глазами плывёт, и когда Иуда касается щёк, понимает, что плачет. Всё сжимая рукоять ножа, он закрывает лицо, утыкается в собственные подтянутые к груди колени, зубы сжимает, не давая крику вырваться из груди. Вытирает слёзы кулаками, ненароком пачкая подбородок в крови. Словно судорога пробирает всё тело.       Четыре, пять, шесть, семь.       Рывками отчаянными, нарушая череду ровных порезов, словно раздирая руку, стараясь почувствовать, причинить себе, больше боли. Это ничто, по сравнению с тем, что чувствовал Он – Иуда всхлипывает отчаянно, больше не волнуясь, что его услышат. Словно ничего вокруг не существует боле. Он заносит нож вновь, чуть наклоняя.       Восемь, девять.       Накрест перечёркивает предыдущие, словно ошибку, глядя отчаянно на измазанное предплечье, запястье, нож, обе руки, колени, ткани. Её не так много, но кажется, что кровь повсюду. Капает, течёт, занимает собой всё пространство.       Десять.       По самой тонкой части запястья. Как у Него было стёрто грубыми верёвками.       Одиннадцать.       Иуда перекладывает нож в другую руку, одним нечётким движением перерезая второе запястье. Теперь точно как у Него.        Двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать.       Прежде целое предплечье вымазано алым. Это не так больно, это лишь меньшая часть Его боли, это то, что он заслужил. Изнутри рвётся животный вой, Иуда роняет нож на колени и прижимает к груди окровавленные руки, давя в себе слёзы, боль, панику. Вину. Скулит почти, жмурясь до пятен пред глазами. Изгибается весь, в комок сжимаясь, словно от пинка в живот. Сколько таких пришлось Ему перетерпеть?        Семнадцать.       Первый разрез вдоль, недлинный, может, с пару фаланг. Такие кажутся куда правильнее. Причиняют больше боли, их сложнее наносить. Физически, ментально – остатки разума понимают, что так умереть быстрее. Особенно, если…       Восемнадцать.       …попасть в нужное место. Сознание мутит сильнее вина, сильнее любого, что Иуда ощущал в своей жалкой жизни. Может, разве что, чуть слабее Него.        Девятнадцать, двадцать, двадцать один.       Иуда бросает на колени нож, спешно стягивая с плеч одежды. Предплечья отзываются огнём от каждого случайного соприкосновения с грубой тканью. Выше острой ключицы, от изгиба плеча и вниз, глубоко и ощутимо длиннее, чем ранее. Они почти непрерывны, расположены близко и полившаяся кровь стекает в один поток, впитываясь в рукав.       Двадцать два, двадцать три.       В памяти всплывают родные голубые глаза и Иуда в страхе распахивает свои, замирая так, с лезвием о кожу. Вздрагивает крупно, вспоминая, как Он касался, как любяще смотрел, как нежен был даже с тем, эту нежность отвергал. Неловкое движение отзывается ненарочным порезом. Содрогается мучительно, вспоминая, как цеплялся за каменную кладку, какая боль отражалась в этих глазах, как даже в такой момент нашёл в себе силы согреть взгляд на секунду, когда они встретились взглядами. Почти вгоняет нож себе в плечо, да тот проходит по косой, лишь оставляя за собой широкую красную полосу.        Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь.       Снова терзая левое предплечье, Иуда заливает его слезами, разбавляя боль от ножа болью иной, щиплющей, утихающей куда быстрее. Шальная мысль, пьяная считай, простреливает сознание, когда внезапно замечает преступно нетронутые бёдра. Слыша треск рвущейся ткани, дорывается он, дорывается что-то внутри него.       Двадцать восемь, двадцать девять.       На целой прежде коже ощущается острее, больнее. Быть таким, изрезанным, перепачканным кровью, ощущается правильно. Так должно, он заслуживает это, он отвратителен и это не эгоистичное облегчение, это искупление. Может, пережив схожую с Его болью боль, он сумеет хоть немного себя простить?       Тридцать.       Руки не справляются, направляя лезвие под влиянием неизвестно каких эмоций. Нож скользит по бедру, срываясь с него и втыкаясь в пол рядом. Приходится приложить усилие, чтобы его вырвать – за это время в мысли пробивается мысль о том, что же он творит. Что Он бы не одобрил. Иуда не смеет называть Его имя вслух, даже в одиночестве. Мерзко становится от самого себя.       Тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре.       Крик, вырвавшийся из груди, сопровождает череда порезов неглубоких, но длинных, перечёркивающих почти всё бедро. Какой же он жалкий. Предатель, трус, слабак… Ищущий облегчения и искупления в том, что порицаемо, во страшном грехе… Иуду физически тошнит.        Тридцать пять, тридцать шесть.       Второе бедро отмечено свежими порезами. Иуда панически ищет свободное место, где причинить себе больше боли. Режет по ключицам, почти симметрично, если бы не нетвёрдость руки от почти лихорадочной дрожи.        Тридцать семь.       Вскрикивая, вспарывает вдоль груди, словно так может достать своё сердце, болящее нестерпимо, разрывающееся. Крик становится немым, с распахнутых губ не срывается ни звука, кроме сипения и хрипа.       Тридцать восемь. Решается поднять нож чуть выше, но слишком слабо царапает по щеке и нижней губе, по сравнению с остальными. Кровь стекает и в рот, Иуда судорожно порывается её сплёвывать, пока не осознаёт бессмысленность своих действий. Снова. Вспыхнувшая идея кажется единственной верной. Он ничего не может изменить. Он предатель. Он отвратителен. Он – всему виной. Тридцать девять. Иуда перерезает себе горло.