Я ошибся.

Он сидел на табуретке. Спиной ко мне. Чуть ссутулившись, втянув голову в плечи... Как такое могло произойти? Я ведь.. я ведь точно видел! Я мог ошибиться? Но его могли ранить. Тяжело ранить, люди выбираются годами, я знал таких. Он мог пролежать в коме, в беспамятстве... Пятнадцать лет? Но он же заговоренный, он сам всегда об этом... И ещё что-то. Совсем невероятное. Про падающие звёзды... Вокруг всё замерло. Как будто не было рядом ни ехидно ухмыляющегося Виктора, ни тяжести от свисающего с шеи, пусть и ненастоящего, ППШ, ни уютного, такого домашнего и летнего пейзажа за окном. Пятна солнца, игра света и теней. Всё исчезло, пропало без следа. Остались только Митя и он. Сердце пронзило острой иглой холода. Митя сначала поморщился, как от удара, а потом нагло, с ноткой отчаяния уперся взглядом в него. Он сидел вполоборота. Глаза, слегка прищуренные, сверкали всё той же озорной весёлостью, из-за которогой больно защемило в груди. Слова застряли в горле, встав поперек, как рыбная кость - и не было ни единой возможности вздохнуть или выдавить хоть звук. Эта молчаливая перестрелка взглядами значила для Мити всё, совершенно всё. Эти широкие плечи, серьезная улыбка, - такая была только у него! - и, в конце концов, радостное подрагивание носа. Митя давно усвоил: дергается нос - дела плохи. Но сейчас забавный жест, который понять мог только Митя, заставлял погружаться в доселе довольно светлые воспоминания, впоследствии навеки усеянные багровой кровью, пропитаные металлическим, кислым запахом и насквозь измоченные в слезах. *** 1942 год. Свист пуль, протяжный вой ТТ и неприятный скрип в ушах. Стреляли сбоку - и автоматы, и винтовки, всё мимо. Только пулемёт достал. Я упал на снег - в животе стало тесно, жарко, словно под фуфайку накидали раскаленных углей. Горячо. Больно. Кровь расползалась по белоснежному покрову быстро, тонкими змейками растекаясь во все стороны. Дырка в животе. Контраст взаимодействий между холодным снегом и горячей кровью ощущался хорошо, на миг в сознании помутилось, но пришлось это перебороть. Я стал стрелять. Неуклюже. Я знал, откуда стреляют в нас, и сам стрелял туда длинными очередями. Очередь, очередь - и диск пустой. Рука сама собой потянулась к рюкзаку, но безуспешно. Рюкзак метрах в двух, вот он, почему... Оглянулся. Саныч лежал недалеко, за поленом. Сосредоточен. Не стрелял. Сумел дотянуться до рюкзака, размазав по снегу красное. Высыпал патроны, которые почему-то никак не хотели удерживаться в промерзших пальцах - выскальзывали, как тогда, как караси, маленькие, золотые... Глебов махал рукой в сторону, к реке, жестикулировал и при этом умудрялся ещё и угрожать кулаком. Ноги замерзли, не слушались. И боль не уходила... — Беги!!! Ворвалось в затуманенный разум, как вспышка молнии озаряет черную твердь неба. Вскочил и побежал. Легко, как птица. Но страх. Он ворочался в животе, не давал опасениями разжать свои изогнутые когти на теле... Упал. Рядом плюхнулся Саныч. Стал стрелять... Сложно. Сложно задерживаться на чем-то одном. Вот, ты лежишь в снегу, чувствуешь, как из тебя, как песок сквозь пальцы, вытекают силы. Миг - и ты уже бежишь, что есть силы, по склону. Сзади тебя бегут твои товарищи, день назад тебе ещё незнакомые. Впереди река. Неширокая, метров пятьдесят. Рывок. Вдруг понял, что я умру. Буквально через минуту. Это такое огромное, ясное знание... Но рядом оказался Глебов. Он схватил за ремень, потащил за собой, не давая упасть... Я оглянулся. Саныча с нами не было. Он лежал на склоне за рекой лицом вниз, изредка стрелял - по кому? Немцев не было видно, но горела баня, вдалеке трещала древесина и громыхали выстрелы. Война продолжалась. Я упал лицом в снег. Вставать не хотелось. Перевернули. Глебов - лицо синее, темное. Перепачканный кровью. Спать хочет. Он выдернул меня на берег, поставил на ноги и привалил к дереву. Диалог забылся, но единственное, что отпечаталось в памяти навсегда, - это распростертое на белом полотно тело Саныча. Он лежал неподвижно, не моргал. Совсем рядышком растекалась кровь... *** Как? Как так? И теперь он, Саныч, спокойно наблюдал за мной, умудрившись подпереть подбородок рукой и удерживать её в воздухе. — Я.. — хрипло и тихо. Как будто полгода не разговаривал. — Я ошибся? — Смотря в чем, — с присущей ему иронией. Улыбчиво так. Посмотрели, помолчали. Слеза первой упала у меня. Не смог сдержать в себе накатившие эмоции. Пятнадцать лет... — Я думал ты умер! — по-прежнему хрипло, но уже громче. Поддался вперёд, оступился, едва не упал на ровном месте, удержался. — Я ошибся. Как? Хмыкнув, с беззлобной усмешкой, Лёня, наконец, встал со стула. Вытянулся, ещё выше стал. Но ничего особо не поменялось - я, наверное, и сейчас ему только до спины бы достал. Уж такой Лёня исполин. Сделал шаг ко мне. Рассматривал с интересом, без лишних дилемм. Потом добродушно улыбнулся. — Ну, привет, Митя, — оставил все вопросы без ответа. Развел руки в стороны, очевидно приглашая в объятия. Никогда они не обнимались, никогда. — Ничего, ещё успеем поговорить. Лучше не портить встречу лишними расспросами, так ведь? — всё такой же расчетливый. На одиннадцать шагов вперёд думает. Я не крепко прижался к нему, к этому взрослому идиоту, который в том далёком сорок втором оставил после себя лишь семнадцатилетнего подростка. Почему же всё так выходит? — Не думай об этом, говорю. — тут же ворчит Лёня. Догадался, прочитал мысли. — Пошли, лучше, давай. Лидка пирогов напекла... Помнишь хоть ещё, кто это? — усмехается, подталкивает вперед. Где-то сзади раздаётся голодное фырканье Виктора. Ну, да, этот уж точно от чая и пирогов не откажется, весь момент испортил, собака злая. Хотя благодаря ему я только что обрёл то самое, давно утерянное. Что-то такое ценное, словно я все это время жил без второй половины тела, а тут она необыкновенным чудом вернулась и позволила снова жить полноценно. Мой друг, военный друг, которого я посчитал мертвым. Я ошибся. Грубо ошибся, непростительно. Но Саныч конечно же зла не держит. Как всегда понимает. И шрам на животе болит.