Звёзды больше не причинят тебе боли

      Вечер был морозен и спокоен. Над северным побережьем сгустились звёзды, едва проглядывающие сквозь дымку рваных облаков. Шёл тихий снег. Мягкие хлопья падали с неба, кружились в застывшем воздухе, осыпали жемчугом её раскиданные вольными вихрями волосы. Порой снежинки ложились на её ресницы и трепетно замирали, прежде чем растаять. Эдвард не мог оторвать взгляда от её красивых кристально-голубых глаз. Она смотрела на небо и на то, как снег наполняет тёмную бесконечность высокого свода.       Она лежала на его большом плаще из волчьей шкуры, согревающем даже самыми холодными ночами, её голова покоилась у Эдварда на коленях. Он тихо гладил её, перебирал пальцами тёмные волнистые пряди. Он не отходил от неё ни на мгновение и, шепча ласковые слова и тайные молитвы, ждал, когда страх перестанет терзать её сердце и когда она придёт в себя. Он не был до конца уверен, какие чудовища её мучали, но точно знал, что никогда не оставит её один на один со своим кошмаром.       Райенн смотрела на небо, где звёзды смешивались со снегом, и старалась не встречаться с Эдвардом взглядом. Он ничего от неё не требовал — ни объяснений, ни каких-либо благодарностей. В каждом из них однажды что-то ломалось, и он понимал это лучше многих. Ему доводилось видеть сошедших с ума солдат, покончивших с собой калек, упрямых командиров, заглушающих совесть выпивкой. Каждый справлялся с войной так, как умел, и Эдвард не осуждал этого. Он сам не был примером для подражания. Но когда он думал о Райенн и её призраках, сердце обливалось кровью.       После катастрофы в Хелгене, когда её придавило каменной глыбой разрушенной башни, она больше не могла долго находиться на ногах. Даже не зная её истории, Эдвард почти сразу заметил, что к концу дня она начинала сильно хромать — верный признак страшной травмы. В реальной же битве, длившейся не один час, когда помимо оружия в руках ей приходилось мириться с весом металлического доспеха, её хрупкое женское тело не справилось с нагрузкой, а разум не выдержал перенапряжения.       Слава Богам, Эдвард вовремя её заметил.       Он случайно увидел Райенн в пылу битвы. Она лежала в снегу, бросив окровавленный меч, плакала, пыталась уползти прочь и без конца в страхе шептала имя дракона, что разрушил Хелген. Когда Эдвард подбежал к ней и попытался её поднять, Райенн закричала от боли, хотя вовсе не была ранена. Но в тот момент ей казалось, что она снова в Хелгене и что часть обвалившейся стены рухнула на неё.       Эдвард взял её на руки и унёс как можно дальше от ужасов войны. Он утешал её и убеждал, что с ней всё в порядке, что она не в Хелгене, что над ними нет никакого дракона. Спустя время её паника отступила, и, обессиленная, Райенн заснула.       Теперь она смотрела на звёздно-снежное небо, а Эдвард смотрел на неё. В какой-то момент в уголках её глаз блеснули хрустальные капельки.       — Всё хорошо, королева, — сказал он негромко, нарушив хрупкую тишину, и нежно вытер слезинку с её лица.       Райенн осторожно вздохнула, и туманное облачко пара растаяло в темноте ночи.       — Нас, наверное, ищут, — сдавленно произнесла она.       Эдвард равнодушно подтвердил:       — Наверное.       И на долгие минуты мир вокруг вновь погрузился в безмолвие. Над головами скрипели высокие заснеженные ели, исполинами обступая двух усталых людей. Внизу, у моря, иногда рокотали острые льдины, потревоженные дыханием глубинных вод. Эдвард никуда не торопился. Его королева была с ним, он гладил её волосы и тонул в блестящих глазах. Пусть эта ночь длится вечно.       Но Райенн снова позвала его:       — Эдвард?       — Да?       — Я… — она запнулась, набираясь смелости, и призналась: — Я не чувствую ног. Я боюсь, что больше никогда не смогу встать.       — Тогда лежи. — Его голос звучал мягко. Он знал, что это лишь навязчивая мысль у неё в голове, всё с её ногами в порядке. Но требовать от неё сейчас же перебороть этот страх и заставлять её снова пережить воспоминание о той чудовищной боли он не собирался. Он бы так хотел навсегда оградить её от страха и невзгод… Эдвард поднял взгляд к небу, которое так её очаровало, и пообещал: — Звёзды больше не причинят тебе боли…       Райенн вдруг оторвалась от созерцания падающих снежинок и посмотрела на Эдварда с надеждой и трепетом, будто его слова тронули что-то в её душе. Он уже был готов объяснять, что это лишь строчка из старой песни, которая невероятно ему нравилась, но Райенн не стала спрашивать о значении непонятных слов. Вместо этого она пропела сквозь слёзы:       — …и все твои дни пройдут в мире и любви.       Эдвард посмотрел на неё, они встретились взглядами. Райенн подняла руку, чтобы вытереть слёзы. Эдвард не единожды бывал ранен, но её печаль ранила его сильнее острых стрел и стальных мечей.       — Ингварр однажды пел мне эту песню, — рассказала она, с трудом справляясь со сбившимся судорожным дыханием. — Он очень любил её.       Эдвард не знал Ингварра. Но если его сын пел эту песню Райенн — это о многом говорило.       — Я пел это его матери, — признался Эдвард и сразу почувствовал, как сухо стало в горле.       Райенн повернула голову. За пеленой снега покрытое льдом море было неразличимо.       — Он как-то признался мне, — проговорила она, — что чувствует боль в руках. Особенно в правой, которой у него не было целиком. Говорил, что сам понимает, насколько это глупо, но ничего не может с этим поделать. Эти боли начинались, если он особенно ясно осознавал свою неполноценность. Если возникали ситуации, когда требовалось его вмешательство, а он был бессилен, хотя для любого нормального человека не возникло бы трудностей. Я не считала, что он врёт или выдумывает, но никак не могла понять, как это — чувствовать боль в руке, которой нет? А сейчас… что со мной стало? Я понимаю, какой всё это абсурд, но…       — Это не абсурд, — строго сказал Эдвард, однако сразу смягчился. Он не знал, стоит ли поднимать эту тему, но всё же робко добавил: — То, что ты пережила в Хелгене, действительно страшно. Твой разум пытается сделать что угодно, даже готов на самообман, лишь бы снова не чувствовать той боли. Это вид самозащиты.       Райенн замолчала, обдумывая это, но потом всё же неуверенно призналась:       — Мне так стыдно за срывы и страхи. Особенно перед тобой.       Эдвард убрал прядь волос с её лица, улыбнулся, поинтересовался:       — Почему особенно передо мной?       — Потому что… — Она начала уверенно, но поникла и не придумала, как продолжить.       Эдварду пришлось говорить вместо неё:       — Напрасно, королева. Я могу понять, через что ты проходишь, а даже если бы не понимал, я всё равно никогда не осудил бы тебя, не злился бы на тебя за слабость и за то, над чем ты не властна. Если бы я только знал, как помочь тебе…       Райенн не глядя поймала его руку, вынудив остановить утешения, и сжала его ладонь.       — Ты уже помогаешь мне так, как никто другой. Спасибо, Эдвард.       Она пересилила себя, свою неуверенность, свою усталость, свои страхи. Приподнялась сначала на локте, потом осторожно, боязливо встала на колени, повернулась к нему и обняла. Эдвард прижал её к себе, спрятал лицо в её тёмных волосах, закрыл глаза. Пусть эта ночь длится вечно…       Лишь дважды в своей жизни он был по-настоящему влюблён. Первую любовь он подарил матери Ингварра. Тогда он был молод, самоуверен, дерзок, и эти чувства стали для него жарким пламенем, разжигающим страсть и желания.       Во второй раз он любил теперь. Теперь он был стар, угрюм и спокоен, и эти чувства погружали его в ещё большую печаль, однако он упивался ею и всё никак не мог насытиться. Эти чувства были холодными и тихими. И они были сильнее всего, что он когда-либо испытывал.       Не отпуская девушку из объятий, Эдвард открыл глаза и посмотрел на небо, где среди падающих снежинок мерцали далёкие огни. Он молил богов о том, чтобы вся уготованная Райенн боль досталась ему.       Пусть звёзды больше не причинят ей боли…