***

Воздух атриума Министерства Магии, насыщенный запахом старого дерева, полированного камня и едва уловимой пыльцой магических растений, сменился резким, влажным дыханием лондонской осени. Гермиона Грейнджер с легким щелчком закрыла за собой массивную бронзовую дверь, замаскированную под ничем не примечательную стену заброшенного телефонного бокса. Она сделала шаг на мостовую, и осенняя прохлада обволокла ее, словно влажный саван. Даже ее пальто, уже зимнее, сшитое из плотной кофейно-коричневой верблюжьей шерсти, не смогло стать непреодолимой преградой для этого пронизывающего холода. Ткань была благородного, глубокого шоколадного оттенка, с изящным шалевым воротником и массивными деревянными пуговицами. Воздух, пахнущий гниющими листьями, выхлопными газами и далеким дымком каминов, пробрал ее до мурашек. Гермиона инстинктивно ежилась, крепче закутываясь в мягкую ткань, и достала из кармана большой шелковый платок цвета спелой вишни. Ловкими движениями, отточенными годами, она набросила его на голову, обмотала концы вокруг шеи и устроила складки так, что они образовали подобие капюшона, надежно укрыв ее уши от колючего ветра. Ее взгляд упал на жемчужину ее магловского гаража — автомобиль. Это был безупречный, сияющий темно-зеленый, почти изумрудный Jaguar F-Type. Длинный капот, стремительная линия крыши и мощные колесные арки делали его похожим на хищную кошку, присевшую перед прыжком. Капли влаги, осевшие на лакированном кузове, переливались в тусклом свете, словно россыпи бриллиантов. Именно этот автомобиль она несколько лет назад с упорством, достойным лучших ее миссий, уговорила купить мужа. «Это не просто железка! — убеждала она, сверкая глазами. — Это независимость. Это скорость. Это возможность быть в центре Лондона за двадцать минут, не полагаясь аппарацию!» Муж долго психовал, ворча что-то о «бессмысленной трате галлеонов и нервов», о «проклятых магловских консервах на колесах». Но Гермиона стояла на своем. В конце концов, он не просто смирился — он, к всеобщему удивлению, записался в магловскую автошколу и сдал на права, проявив завидное для волшебника терпение. Теперь он иногда ворчал, но с гордым видом садился за руль, особенно если нужно было произвести впечатление. Само здание Министерства, вернее, его скрытая часть, находилась на одной из старинных, мощенных булыжником улочек, где викторианская архитектура соседствовала с более современными постройками. Высокие, узкие дома с остроконечными крышами и фасадами цвета закопченного кирпича теснились по обеим сторонам. В их резных карнизах и на подоконниках гнездилась вековая пыль, а в тумане их очертания казались размытыми, призрачными. Окна были освещены теплым желтым светом, контрастирующим с холодной синевой надвигающихся сумерек. Но что поражало больше всего, так это то, как магический мир готовился к Хеллоуину, буквально пронизывая собой магловский мир. Над улицей, невидимые для не-волшебников, парили сияющие оранжевые тыквы, из которых вырывались не языки пламени, а веселые стайки разноцветных искр. Вместо обычных летучих мышей из черной бумаги, по стенам скользили тени настоящих крестражей, на мгновение застывая в гротескных позах, чтобы затем рассыпаться на сверкающую пыль. Призрачный оранжевый паук, размером с тележку, мирно плел свою мерцающую паутину между двумя фонарными столбами, и прохожие-маги, смеясь, проходили сквозь нее, ощущая лишь легкое, щекочущее прикосновение. Даже деревья, уже почти голые, шелестели не увядшими листьями, а крошечными конфетти в виде ведьминых шляп и золотых снитчей. Воздух был наполнен волшебством — сладковатым запахом жженой карамели, смешанным с терпким ароматом волшебных трав и дымком от фейерверков-салютов, которые взрывались в небесах бесшумными вспышками в виде летающих метел и ухмыляющихся призраков. Весь Лондон, и видимый, и невидимый, трепетал в сладком, жутковатом предвкушении праздника. Гермиона, добравшись до своей блестящей машины, провела рукой по холодному капоту и улыбнулась. У нее был четкий план: сначала заехать на магловскую Оксфорд-стрит за подарками, затем — в «Сладкий королевский павильон» в Косом переулке за знаменитыми «Кислыми Ошалевшими Жабами» и шоколадными палочками со вкусом всего на свете для детей. А вечером… вечером ее ждал тщательно подобранный костюм, совместный поход с мужем, одетым, если он не передумал в последний раз, в неуклюжего, но любимого детьми тролля, и их детьми — сыном и дочерью — по соседям в тихом и уютном магическом пригороде. Мысль об этом вечере, о смехе дочери и азартных поисках конфет сыном, согревала ее куда лучше самого теплого пальто. Она открыла дверь, уютно пахнувшую кожей и дорогим парфюмом, и скрылась в салоне, оставив за окном колдовской и прекрасный осенний Лондон, затаивший дыхание в ожидании ночи чудес и страшных сказок. Подойдя к машине, Гермиона нажала на брелок, и замки отозвались тихим, вежливым щелчком. Она уже взялась за ручку массивной двери, как сзади раздался голос, заставивший ее вздрогнуть от неожиданности. — Грейнджер, постой! Она обернулась и увидела добродушное, чуть угловатое лицо своего подчинённого, а по совместительству — бывшего однокурсника с Слизерина, Маркуса Флинта. Он стоял, расставив ноги, словно только что сошел с квадичного поля, и его широкая ухмылка не предвещала ничего хорошего. — Что случилось, мистер Флинт? — холодно и деловито спросила она, намеренно делая акцент на формальности. Стирать границы с этим человеком было себе дороже. — О, да откинь ты эти формальности, крошка, рабочий день закончен, — он фамильярно шагнул вперед, и его рука, тяжелая и уверенная, потянулась, чтобы обнять ее за талию. Больше он ничего не успел сделать. Воздух резко хлопнул, и по руке Маркуса, будто от удара раскаленным прутом, пробежала ослепительная искра. Он с громким вскриком отдернул ладонь. — Ай! Черт! Ты с ума сошла?! — Следующий раз будет больнее, — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. Она в упор смотрела на него, и в ее карих глазах плясали опасные искры. — Не смей ко мне прикасаться. Понял? Еще раз, и мой муж лично с тобой разберется, Флинт. Упоминание мужа подействовало на Маркуса сильнее любого заклинания. Его наглое лицо мгновенно побледнело, а кончики ушей, напротив, залились густым багрянцем. Он что-то бессвязно пробормотал себе под нос, бросил на нее злобный взгляд и, развернувшись, почти бегом направился к точке аппарирования. — Придурок, — беззвучно выдохнула Гермиона, резко развернувшись к машине. Она рывком открыла тяжелую дверь и буквально рухнула в кресло водителя, с силой захлопнув ее за собой. Внезапно наступившая тишина оглушила. Внешний мир с его скрипучим холодом и неприятными встречами остался за тонированным стеклом. Салон встретил ее коконом уюта и покоя. Он был просторным и светлым, отделанным мягкой бежевой кожей, пахнущей дорогим воском и едва уловимыми нотами ее духов. Рулевое колесо из полированного орехового дерева было приятно прохладным на ощупь. На зеркале заднего вида покачивался крошечный брелок-талисман — серебристый котенок, одной лапкой поднимавший к уху раковину-розу, подарок дочери. Прямо перед пассажирским сиденьем, на бархатистой поверхности кармана, лежала яркая раскраска, а на заднем диване, заботливо пристегнутые ремнями безопасности, восседали плюшевый дракончик и кукла в мантии волшебницы. Рядом с ними валялась стопка книг с цветными закладками и пара мягких подушек в виде золотых снитчей. Это был не просто автомобиль. Это была ее личная, надежно защищенная крепость на колесах. Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы унять дрожь в руках, Гермиона принялась наводить порядок. Ее материнский взгляд критически скользнул по задним сиденьям. «Игрушки и тут и там разбросаны», — пронеслось в голове. Она потянулась назад, собрав в охапку теплого плюша разномастных обитателей салона. Дракончик был слегка помят, а на мантии волшебницы обнаружилось липкое пятно, вероятно, от леденца. Гермиона вздохнула, но с уголков ее губ не сползла улыбка. Затем она аккуратно сложила книжки, пролистав, не порваны ли страницы, и сняла с дивана подушки-снитчи. Из бардачка она извлекла просторный складной холщовый мешок — вещь незаменимую в семье, где двое детей. Все находки один за другим отправились внутрь: дракон, кукла, книжки, подушки. Мешок приятно отяжелел. Грейнджер вновь устало улыбнулась и вышла из авто. Обойдя машину, она нажала кнопку на ключе, и крышка багажника плавно и бесшумно приподнялась, обнажив идеально чистый, устланный мягким ковром отсек. Она забросила мешок внутрь, и он мягко упал рядом с парой аккуратных спортивных сумок и дорожной аптечкой. Крышка так же плавно закрылась, щелкнув замком. Теперь в салоне было чисто и просторно, и ничто не напоминало о минувшей стычке. Теперь можно было ехать. Она села на сиденье и вставила ключ зажигания в отверстие, но не успела вдохнуть полной грудью, наслаждаясь тишиной и чувством контроля, как ледяная сталь прижалась к ее горлу. Она замерла, каждый мускул напрягся до предела. В глазах потемнело от адреналина. Она видела в зеркале заднего вида только свою собственную бледную, испуганную маску, но источник угрозы был сзади, невидимый и оттого еще более ужасный. — Сиди смирно, милая, — прозвучал у нее за ухом низкий, хриплый голос. Он был настолько глубоким, что, казалось, исходил не от человека, а от самой темноты. — И опусти руки на руль. Пальцами вверх, чтобы я их видел. Гермиона медленно, послушно подняла ладони и положила их на прохладную кожу руля. Ее сердце колотилось где-то в горле, ритмично ударяясь о лезвие ножа. — Хорошая девочка, — проворчал он, и его дыхание, горячее и влажное, коснулось ее щеки. От него пахло ментолом и чем-то металлическим, как холодное оружие. — Теперь заводи машину и делай все, что я скажу. Резких движений не делать. Поняла, львенок? Последнее слово прозвучало с какой-то странной, извращенной нежностью, смешанной с абсолютной властью. Он назвал ее львенком, как муж, но в его устах это было не ласковым прозвищем, а напоминанием о том, что она — добыча. — Поняла, — выдавила она, и ее собственный голос показался ей чужим. — Заводи. Дрожащей, но все же послушной рукой она повернула ключ зажигания. Мотор отозвался низким, мощным рычанием, которое отозвалось эхом в ее собственной дрожащей груди. — Выезжай. Спокойно. И повези нас подальше от этого места. Она тронула с места, стараясь дышать ровно. Машина плавно покатилась по брусчатке, оставляя позади уютные огни витрин и невидимые волшебные украшения. Каждый ее нерв был натянут струной. Она ждала щелчка, сигнала, любого шанса… — Не думай даже о своей палочке, милая, — тут же отреагировал он, будто прочитав ее мысли. Лезвие чуть сильнее нажало на кожу, и она почувствовала острую, точечную боль. Капля горячей крови потекла по шее под воротник блузки. — Я чувствую, когда ведьмы собирается колдовать. Для тебя это кончится плохо. Они выехали на более широкую улицу, и Гермиона по привычке повернула в сторону центра. — Не туда, — тут же последовал рык. — Сворачивай налево. Едем за город. Она послушалась, и «Ягуар», шипя шинами на мокром асфальте, рванул в указанном направлении. Лондон начал медленно расползаться за окнами, уступая место промозглым пригородам, а затем и вовсе темным полям и редким перелескам. Дождь, собиравшийся всю дорогу, наконец хлынул с небес, заливая лобовое стекло сплошной водяной стеной. Щетки метались из стороны в сторону, едва успевая расчищать обзор. — Кто был тот мужик? — снова раздался голос сзади. — Тот, что к тебе приставал. Гермиона сглотнула. «Маркус Флинт», — хотелось сказать ей, но язык не поворачивался. — Коллега, — прошептала она. — Бывший, что ли? — в его голосе прозвучала насмешка. — Нет. Просто… придурок. — Ага, — он хмыкнул. Лезвие ножа слегка ослабило нажим, но не убралось. — Запомни, милая. Если этот придурок или любой другой мужчина еще раз посмотрит в твою сторону, я выколю ему глаза. А потом и вовсе прикончу. Поняла? Ты теперь моя. От этих слов, сказанных с леденящей душу уверенностью, у Гермионы похолодело внутри. Это была не пустая угроза хулигана. Это было обещание. Они ехали уже с полчаса. Город остался далеко позади, скрытый пеленой дождя и темноты. По обе стороны дороги тянулся густой, черный лес. — Вот здесь сворачивай, — скомандовал он, указав на едва заметную грунтовую дорогу, уходящую в чащу. Гермиона повернула, и «Ягуар», подпрыгивая на кочках, погрузился под сень мокрых деревьев. Ветви хлестали по стеклам и крыше, словно пытаясь остановить незваного гостя. Она проехала еще метров двести вглубь, пока дорога не уперлась в заросшую поляну. — Останавливайся. Она нажала на тормоз, и мотор заглох. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только стуком дождя по металлу и шелестом мокрой листвы. — Теперь, львенок, — его голос стал тише, интимнее и оттого еще более опасным, — поворачивайся и садись ко мне на колени. Медленно. Без глупостей. Сердце Гермионы упало куда-то в пятки. Лезвие наконец убрали от ее горла, но она понимала — это не освобождение. Это лишь смена ловушки. Она потянулась за ручкой двери, отчаянный план побега мелькнул в голове. Воздух снова резко хлопнул, и по ее запястью пробежала ослепительная, жгучая искра. Боль была в разы сильнее, чем та, что она отвесила Флинту. Она вскрикнула, отдернув обожженную руку. — Я же предупреждал, — прорычал он. В его голосе не было злости, лишь холодное разочарование. — Палочка у меня. Все твои фокус-покусы теперь бесполезны. Не заставляй меня причинять тебе боль, милая. Я этого не хочу. Сама. Дрожа от унижения, бессилия и страха, Гермиона развернулась, упираясь коленями в свое водительское кресло. Впервые она увидела его. Огромный, залитый тенью силуэт, занимавший все заднее сиденье. Лицо скрывала черная балаклава, и сквозь прорези для глаз на нее смотрели два холодных, безразличных уголька. Он широко расставил ноги, указывая на пространство между ними. — Иди ко мне. Она перелезла через разделитель, движения ее были скованы и неловки. Пальто мешало, каблуки цеплялись за кожу сидений. Наконец, она опустилась к нему на колени, спиной к его мощной груди. Его руки, огромные и тяжелые, немедленно обхватили ее, прижимая к себе. Одна легла на ее живот, другая обвила плечи, прижимая ее затылок к его ключице. Он был невероятно силен. Она чувствовала каждую мышцу его тела, каждое движение его грудной клетки при дыхании. Он был как скала, как неумолимая сила природы. — Вот и славно, — прошептал он ей в самое ухо, и его губы коснулись мочки. От этого прикосновения ее бросило в дрожь. — Теперь сиди смирно. Ты в безопасности. Пока слушаешься. Его большая ладонь переместилась с её бёдер на талию, все ближе подползая к пуговицам её блузки. Пальцы стали аккуратно вынимать маленькие жемчуженки из петелек, его серые пронзительные глаза глядели прямо ей в душу. Гермиону это одновременно пугало и возбуждало. — Пожалуйста, — прошептала она отчаянно. — Я дам вам денег, только отпустите. У меня есть муж и дети, я не хочу оставить их одних. — На её глазах выступили слезы. — Ну что ты, львенок, не стоит плакать. Твои ангелы не останутся одни, — прошептал злоумышленник, поглаживая нежную кожу её щеки рукой в чёрной кожаной перчатке. — Я не могу тебя отпустить, я ведь и так слишком долго ждал, милая. Просто сделай, что я тебе скажу, и можешь смело возвращаться к своим ангелочкам. — Я сделаю что угодно, сэр, правда, — залепетала она, прижимаясь щекой к его руке. — Только пустите меня к моим детям. — Хорошая девочка, — прошептал он ей в ухо, перемещая руку ей на затылок. — Поцелуешь меня, милая? Или... Договорить он не успел, она напилась своими губами в его холодные, жесткие губы, прижатые к прорези балаклавы. Поцелуй был не поцелуем, а актом отчаяния, печатью соглашения с дьяволом. В нем не было ни капли желания, лишь соленый вкус собственных слез и леденящий страх. Она целовала не человека, а угрозу, олицетворение ночного кошмара, ворвавшегося в ее уютный, выстроенный с таким трудом мир. Его ответ был мгновенным и оглушающим. Он не принял ее капитуляцию — он ее захватил. Одна его рука все так же железным обручем сковывала ее талию, а другая вцепилась в ее волосы, оттянув голову назад, ломая неловкий наклон. Баланс был потерян, и она полностью оказалась в его власти. Его губы, настоящие, на этот раз, обрушились на ее полуоткрытый рот с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Это был не поцелуй. Это было наказание. Завоевание. Его язык грубо вторгся в ее рот, властный и требовательный. Он исследовал, покорял, помечал ее изнутри, как помечают территорию. От него пахло ментолом, металлом и чем-то диким, звериным. Гермиона попыталась отстраниться, инстинктивно упершись ладонями в его грудь, но он был непоколебим. Ее сопротивление лишь разожгло его, заставив глубже впиться в ее губы, почти до боли. Мир сузился до этого тюремного салона, до стука дождя по крыше и до жгучего, унизительного ощущения чужого тела, чужого дыхания, чужой воли. Он оторвался от ее губ, и она, задыхаясь, судорожно глотнула воздух. По ее лицу текли слезы, смешиваясь с дождем за окном. Он наблюдал за этим, его глаза в прорезях балаклавы блестели холодным удовлетворением. — Видишь, как все просто, милая? — его хриплый шепот снова прозвучал у ее уха. Он провел языком по влажной дорожке слезы на ее щеке, и она вздрогнула от отвращения. — Ты слушаешься, и тебе не больно. Ты даже... приятно проводишь время. Его рука снова задвигалась под ее расстегнутой блузкой, грубая кожа перчатки скользнула по ребрам, к шелку бюстгальтера. Гермиона зажмурилась, пытаясь уйти в себя, найти хоть крупицу защиты в собственном сознании. Она думала о муже. О его улыбке. О том, как он сегодня вечером, наряжаясь троллем, наверняка уже напялил парик задом наперед и ругался, что уши не помещаются в дверь. Она думала о детях, об их смехе, о теплых объятиях перед сном. «Я выживу, — заставила себя подумать она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я должна выжить. Ради них». — А теперь, львенок, — его голос вернул ее в жуткую реальность салона, — продолжим. Только на этот раз... будь посговорчивее. Он снова наклонился к ней, и в его движении уже не было прежней стремительности. Была неторопливая, хищная уверенность. Он знал, что она сломлена. Знал, что она его. Его губы снова нашли ее, но на этот раз поцелуй был другим. Менее грубым, но не менее властным. В нем была требовательная нежность, которая заставила ее сердце бешено колотиться уже не только от страха. Он откинул ее голову назад, его пальцы в перчатке вцепились в ее распущенные волосы, и она почувствовала, как по телу разливается предательское тепло. Она слабо уперлась ладонями в его грудь, издав тихий, почти неслышный звук протеста. — М-м-м... нет... — прошептала она, отворачиваясь, но ее губы сами искали его снова. Он прервал поцелуй, его дыхание было горячим на ее коже. — Тише, львенок, — он провел большим пальцем по ее мокрой от поцелуя нижней губе. — Ты же не хочешь, чтобы кто-то услышал? Будь тише. Он медленно, не сводя с нее глаз, стащил с ее головы шелковый платок. Яркая вишневая вспышка утонула в темноте салона. Его пальцы распутали ее волосы, а затем вцепились в них, оттягивая голову назад, обнажая горло. Она зажмурилась, чувствуя, как ее тело выгибается в этой болезненной, унизительной и невероятно возбуждающей позе. — Вот так, — его голос был низким, насыщенным тембром, от которого по коже бежали мурашки. — Теперь ты вся открыта. Только для меня. Он притянул ее лицо к своей балаклаве, к тому месту, где под тканью скрывался его рот. — Поцелуй меня. Сама. Она колебалась секунду, делая вид, что не хочет, что ее заставляют. Затем ее губы робко, почти невесомо прикоснулись к грубой ткани. Это было слабее, чем ее предыдущий отчаянный поцелуй, но в тысячу раз более значимо. Это была капитуляция, окрашенная внезапно проснувшимся желанием. Его ответный рык был одобрением. Он снова поцеловал ее, властно, пока его руки скользили вниз, расстегивая ее блузку, затем бюстгальтер. Холодный воздух салона обжег кожу, но его ладони, грубые даже сквозь кожу перчаток, были горячими. Он сжал ее грудь, и она вскрикнула — не от боли, а от шока, от нахлынувшего ощущения. — Ты вся дрожишь, — прошептал он ей в губы. — Боишься? Или хочешь? Она не ответила, лишь прикусила губу, закрывая глаза. Ответом было ее тело, выгнувшееся навстречу его прикосновениям, предательский жар между ног. Он видел это. Чувствовал. С ловкостью, не оставляющей сомнений в его намерениях, он перевернул ее, уложив спиной на кожаную обивку сиденья. Его колени раздвинули ее ноги, заняв место между ними. Он смотрел на нее сверху — растерзанную, полуобнаженную, покорную — и в его глазах читалось плотское, животное удовлетворение. — Какая ты красивая, когда сломлена, — он провел рукой от горла вниз, между грудей, к животу. — Вся в слезах, вся моя. Он опустился между ее ног, его мощные плечи прижали ее бедра к сиденью. Она вскрикнула и попыталась приподняться, слабо отталкивая его голову. — Не надо... пожалуйста... — ее голос был тонким, полным фальшивого стыда, за которым скрывалась пожирающая жажда. — Тише, я сказал, — он одним движением прижал ее запястья к сиденью над головой. — Лежи смирно. Его приказ прозвучал как заклинание. Она замерла, ее протесты смолкли, превратившись в прерывистое, частое дыхание. Он не стал раздевать ее полностью, лишь отодвинул в сторону ткань юбки и трусиков. Затем он склонился к ней. Первое прикосновение его языка заставило ее вздрогнуть и громко вскрикнуть. Он был влажным, горячим и безжалостно точным. Он не ласкал — он изучал, доминировал, забирал. Его руки держали ее бедра, не позволяя ей вырваться, хотя она и не пыталась по-настоящему. Ее бедра сами собой приподнялись навстречу ему, ее пальцы вцепились в кожу сиденья. Он водил языком по ее самой чувствительной точке, то медленно и плавно, то быстрыми, жесткими движениями, от которых темнело в глазах. Она стонала, кусая губу, пытаясь сдержать звуки, но они вырывались против ее воли — тихие, постыдные, полные наслаждения. Она делала вид, что пытается закрыться, слабо шевеля бедрами, но это лишь сильнее раскрывало ее ему. — Милая, будь тише, — снова прошептал он, поднимая на мгновение голову. Его губы и подбородок блестели в полумраке. — А то кто-нибудь услышит, как тебе это нравится. Она закинула голову назад, не в силах сдержать стон, когда он снова взялся за дело, добавив пальцы, которые грубо и уверенно вошли в нее. Мир сузился до этого места, до его языка и пальцев, до влажного тепла, разливающегося по всему телу. Волна нарастала, неотвратимая и всесокрушающая. Она была на грани, ее тело напряглось, готовое сорваться. И тут его свободная рука легла ей на горло. Не сдавливая, просто властное, тяжелое прикосновение. Предупреждение. Обетование. Ее глаза широко распахнулись от шока и невыразимого возбуждения. Он почувствовал, как ее внутренние мышцы сжались в ответ на это прикосновение, и его низкий, довольный смех прозвучал против ее кожи. — Кончай, — приказал он хрипло, и его пальцы на ее горле слегка сжались, перекрывая лишь часть воздуха, ровно настолько, чтобы в голове поплыли темные круги, а наслаждение обострилось до боли. — Сейчас же. Этого было достаточно. С тихим, сдавленным криком, который застрял у нее в горле под его ладонью, ее тело взорвалось спазмом невероятной силы. Она билась в его руках, ее ноги дрожали, а мир на секунду пропал, уступив место чистому, животному экстазу. Он не отпускал ее, пока последние судороги не отступили, позволяя ей дышать, но его рука так и осталась лежать на ее горле — тяжелым, неоспоримым напоминанием о том, кто здесь хозяин. Когда она окончательно обессиленно рухнула на сиденье, он медленно поднялся. Его глаза в прорезях балаклавы сияли триумфом. Он смотрел на ее разгоряченное, залитое румянцем лицо, на полузакрытые глаза, на губы, приоткрытые в беззвучном стоне. Он наклонился, и его губы в балаклаве снова прикоснулись к ее уху. — Вот и все, львенок. Ты была прекрасна. Затем он потянулся к ее бедрам, все еще раздвинутым для него, и стянул с неё трусики. Мягкое алое кружево приятно зашуршало в его руке, мужчина аккуратно свернул их и убрал во внутренний карман своей куртки. — Сувенир, — коротко объяснил он, видя ее вопросительный взгляд. Потом его пальцы потянулись к воротнику его собственной куртки, к маленькой, почти невидимой булавке, которую она раньше не замечала. Это была простая, стальная булавка в виде льва. Он отцепил ее и, наклонившись, приколол к лацкану ее пальто, что лежало скомканное на пассажирском сиденье. — А это тебе. Чтобы не забывала, чья ты. С этими словами он отодвинулся, давая ей пространство. Действие было окончено. Роль сыграна. Воздух в салоне, еще несколько минут назад наполненный страстью и опасностью, начал медленно остывать, как и ее разгоряченное тело. Тут злоумышленник резко стянул с себя маску и притянул девушку к себе. — Как ты, львенок? Это именно то, чего ты хотела? — ласково спросил он, прижимая её разгоряченное тело к своей груди. — Это та фантазия, которую ты так хотела воплотить? — Да, Драко, — тихо прошептала она, покрывая его шею поцелуями. — Это было великолепно. Я так рада, что даже спустя почти 10 лет брака мы продолжаем это делать. - хихикнула она ему в шею. — Теперь эта покупка не кажется тебе бредовой? — Теперь эта покупка кажется мне самой лучшей из всех. - прошептал он, крепко сжав её обнажённые бедра. — Видишь, теперь у нас больше прастора для фантазий в этом плане. Мы можем делать это, где угодно. - промурчала она. — Как тогда в Хогвартсе? — прошептал мужчина, втягивая манящий запах её волос. — Ты помнишь, в следующий раз мы исполним мою фантазию, так ведь, миссис Малфой? — Да, сэр, — прошептала она ему в губы, перед тем как страстно впиться в них.