Жатва

      День Жатвы начался совершенно обыкновенно.              За час до того, как проснулся Финник, я выскользнула из дома в раннюю утреннюю прохладу, накинув на себя только длинную футболку, достававшую мне до середины бедра, и прихватив с собой одно лишь полотенце.              В такой час пляж за нашим домом по своему обыкновению пустовал. Я бросила полотенце на влажный песок и медленно направилась к кромке воды. Когда первая соленая волна пробуждающей прохладой погладила мои ноги, солнце только начинало свой путь по небосводу, дюйм за дюймом освещая собой неспокойную морскую гладь от горизонта до самого берега.              Вода студила голые ноги, пока я неспешно заходила в неё сначала по щиколотку, потом по колени, а затем и по пояс. Ощущая сводящий мышцы холод, я прислушивалась к тишине в голове. С тех пор, как Финник научил меня плавать, море было единственным местом, где сознание чудесным образом успокаивалось и на некоторое время замолкало.              Задержав дыхание, я нырнула под воду и на несколько секунд скрылась от солнечного света, коснувшись руками мягкого песка на дне, а затем проплыв еще на ярд вперед. Волосы мокрой паутинкой облепили лицо, как только я вынырнула на поверхность; глоток соленого воздуха окончательно унял снующие в голове мысли.              Не обращая внимания ни на что вокруг, я поплыла вперед, держа курс на горизонт и восходящее за ним солнце. Накатывавшие волны врезались мне в лицо и каждый раз возвращали меня на несколько дюймов обратно к берегу, однако я продолжала спокойно плыть вперед, пока отчетливо не ощутила ледяную пустоту под голыми ногами.              Теперь, когда расстояние между мной и берегом было не менее ярдов ста, я остановилась и, раскинув руки в стороны, вытянулась на спине. Шум воды и перемешивающиеся с ним крики чаек вселяли в меня спокойствие, а виду голубого неба, едва ли не наполовину затянутого сероватыми облаками, почти удавалось погрузить меня в гармонию.              Я не знала точно, сколько прошло времени с момента, как я нырнула в воду, потому как костенеющие в холоде пальцы и волны, окатывающие с головой, оставались совершенно незамеченными за абсолютной тишиной, звенящей в сознании, пока я безмятежно дрейфовала в море, как если бы была не настоящим человеком, а просто телом.              Судорожно втянув носом воздух и распахнув глаза, я резко пришла в себя, когда правой голени в воде коснулось что-то мягкое и скользкое, ужалив так, будто на этом месте разом приземлился целый рой пчел. Двумя руками одновременно я сделала один большой гребок назад и перевернулась, задвигав ногами, чтобы не уйти под воду. Вид значительно отдалившегося пляжа привел в себя — видимо всё это время волны относили меня дальше от берега.              Вдохнув побольше воздуха, я поплыла вперед, игнорируя жжение в ноге. Солнце уже достаточно поднялось над горизонтом, чтобы дать мне понять одно — в воде я провела больше получаса. Это же подтверждали и задеревеневшие от холода руки и ноги.              Обратная дорога заняла вдвое больше времени, поэтому когда ступней коснулся немного нагревшийся на солнце песок, я шумно выдохнула и остаток пути преодолела уже пешком, подгоняемая в спину всё больше поднимающимися волнами.              На пляже шум прибоя и крики чаек смешивались теперь со стуком моих зубов. Я накинула на плечи полотенце, зябко поежившись, и попыталась выжать из распущенных волос воду, стекающую с кончиков и капающую на и без того замерзшие ноги.              Вместе с ощущением волн, мягко поглаживающих кожу, голову медленно покидали тишина и спокойствие. Жжение в ноге между тем усиливалось, а зубы продолжали выстукивать бодрый ритм. Справа, через несколько домов от себя, я заметила фигуру, бредущую босиком по линии воды. В темных волосах и расправленных плечах я безошибочно распознала еще одного жителя далеко не густонаселенной деревни Победителей.              За всё время в дистрикте Четыре хоть сколько-нибудь наладить контакт с Роном Стаффордом мне так и не удалось, а порой даже создавалось впечатление, будто он намеренно избегал каких-либо связей со всеми своими соседями в Деревне, да и за её пределами. Немного улыбнувшись, я несмело помахала Рону рукой, когда тот оторвал глаза от моря и наши взгляды встретились, но он лишь неопределенно скривил губы и, резко развернувшись, затопал в обратном от меня направлении.              — Каков кретин, — пробормотала я себе под нос, а затем тоже развернулась и заспешила домой, в тепло.                     На кухне уже начинал закипать чайник, а на столе в гостиной дымились свежеиспеченные вафли, приправленные каким-то сиропом. Изумленно застыв в проходе с двумя кружками в руках и кухонным полотенцем на плече, Финник рассматривал сначала мокрые следы у входной двери, ведущие к нам, а затем и саму меня.              — Я был уверен, что ты еще спишь, — в конце концов проговорил он.              — Мне захотелось поплавать, — пожала плечами я, изо всех постаравшись унять дрожащие от холода губы и плотнее укутавшись в промокшее полотенце.              — Давай-ка найдем тебе что-нибудь сухое, — предложил Финник.              Я согласно кивнула. Он заглянул на кухню, чтобы выключить свистящий чайник и оставить пустые кружки на столе, а затем приобнял меня за плечо, растерев ладонями озябшую кожу, и вместе мы направились вверх по лестнице к спальням.              Финник принес мне сухое полотенце и учтиво вышел в коридор, пока я переодевалась обратно в пижаму, состоящую из обыкновенных хлопковых шортов и майки. Так как время на часах все еще было достаточно ранним, необходимости наряжаться в платье, приготовленное специально для церемонии Жатвы, еще не было.              — Подожди, — попросил меня Финник и легко толкнул ладонью в плечо, чтобы я села на край кровати. Как только матрац подо мной пригнулся, он с хмурым выражением лица опустился на одно колено возле моих ног.              — Что такое? — тихо спросила я, не расслышав собственного голоса за грохотом сердца; во рту вмиг пересохло.              Финник прищурился и, не отрываясь от сосредоточенного разглядывания моей ноги, спросил:              — Тебя ужалила медуза?              Кончиком пальца он осторожно провел по моей коже рядом с тем местом, где что-то с новой силой защипало. А я уже успела почти забыть об этом.              — Наверное, — пробормотала я, пожав плечами. — В воде я почувствовала, как меня что-то коснулось, а потом ногу стало жечь.              Финник внимательнее всмотрелся в следы, и я подалась вперед, чтобы тоже их увидеть. Правую голень почти от колена и до середины очерчивали бордового цвета отметины, представляющие собой изогнутые полосы.              — Обычно медузы не приплывают так близко к берегу в это время года, — будто для самого себя произнес Финник, еще раз проведя теплым пальцем по коже рядом с укусом.              — Я отплыла от берега дальше, чем планировала, — призналась я.              — Насколько далеко ты была? — уточнил Финник, все еще стоя передо мной на коленях и с тревогой глядя мне в глаза снизу вверх. Я едва не потеряла дар речи от его пронзительного взгляда и ощущения тепла на коже под его рукой.              — Ярдах в ста пятидесяти.              — Я просил тебя не заплывать так далеко в одиночку, — спокойно напомнил Финник, хотя в его глазах ясно отразилось переживание.              — Прости, — искренне ответила я. На мгновение у меня сжалось сердце от мысли о том, где берут начало причины его просьбы — там, в открытом море, Финник потерял свою семью. Я закусила губу, и мне вдруг захотелось как-то оправдаться, поэтому я добавила: — это вышло не специально.              — Сейчас уже главное, что ты цела, — он поднялся на ноги и мягко улыбнулся, однако затем окинул еще одним коротким взглядом мою ужаленную ногу и фыркнул: — относительно.              Финник протянул мне руку, чтобы помочь встать, и я опустила свою ладонь в его, аккуратно встав рядом. Он медленно провел своим пальцем по тыльной стороне моей ладони, не спеша отпускать, а я задержала дыхание, боясь пошевелиться и разрушить этот хрупкий момент.              — Пожалуйста, — едва слышно произнес он, свободной рукой нежно заправив прядь мокрых волос мне за ухо, — будь осторожнее.              Не сумев вымолвить и слова, да и забыв вообще, как дышать или моргать, я смогла лишь кивнуть.              — Хорошо, — Финнику, судя по его расслабившемуся выражению лица и расцветшей на губах полуулыбки, этого кивка вполне хватило. Он быстро, практически едва коснувшись, поцеловал меня в лоб и скомандовал: — идём, нужно срочно обработать место укуса.              А я вновь смогла лишь молча кивнуть, сосредоточив все свое внимание и все ощущения на месте, где его губы всего мгновение назад соприкасались с моим лицом.                     Волнение, словно потревоженный рой пчел, понемногу начинало зудеть где-то глубоко внутри меня, когда я застегнула молнию на боку бледно-сиреневого платья. Из отражения зеркала на меня смотрела совершенно незнакомая девушка: длинные волосы у неё больше не были заплетены в тугую косу, а свободно спадали на плечи и спину; выпирающие кости уже не обтягивали синие платья и блузки, теперь они скрывались под свободными сарафанами, рубахами и брюками; а многочисленные синяки и царапины практически полностью сошли с её кожи.              На один короткий миг, отпустив мысли с поводка в свободное плаванье, я встретилась взглядом теперь уже с хорошо знакомой мне изможденной Эрудиткой в зеркале напротив. Под её глазами заметно выделялись темные круги, узкое платье демонстрировало торчащие ребра, а за обе её руки кто-то цеплялся маленькими, вспотевшими от страха ладошками. Я прикрыла глаза, вспомнив, какого это — держать за руки близнецов, когда они боялись, грустили или радовались. В горле тут же возник комок слез.              — Готова? — бесшумно возникнув в дверях моей спальни, спросил Финник. Резко открыв глаза и проглотив невыпущенные слезы, я посмотрела на него все в том же отражении зеркала. Губ самопроизвольно коснулась полуулыбка — Финник, как и всегда, был прекрасен. — Тебе идет этот цвет, — произнес он, шагнув ближе и положив свои ладони на мои плечи; спиной я ощутила тепло и близость его тела, — выглядишь потрясающе.              Окончательно взяв себя в руки, я еще раз улыбнулась и повернулась к нему лицом. Всмотревшись в его зеленые глаза, я только фыркнула:               — А ты потрясающе умеешь льстить.              Финник с мягкой улыбкой покачал головой, пока расправлял широкий пояс у меня на талии, а закончив, еще раз уточнил:              — Так ты готова идти? Мне нужно обсудить кое-что с мэром перед началом Жатвы.              — Готова.                     Дистрикт Четыре шумно готовился к близящемуся событию. Люди на улицах были до неузнаваемости дергаными и напряженными, и я не могла не обращать на это внимание, провожая взглядом каждую промчавшуюся мимо фигуру.              — Люди боятся, — пояснил Финник, когда мимо нас спешно пронеслась женщина, крепко держащая за руку плачущую девочку. — В этом году никто из Академии трибутов не собирается становиться добровольцем.              — Почему?              — Мэггз говорит, что мэр значительно уменьшил объем преференций для семей добровольцев, — Финник нахмурился, когда до наших ушей донесся сигнал прибывшего на станцию поезда.              — Об этом ты хочешь с ним поговорить?              — В том числе и об этом, — кивнул Финник.              — А как же Дэниел? — мне вдруг почудилось, что сердце пропустило удар. — Что если выберут его?              — Его не выберут, — заверил меня Финник с таким спокойствием в голосе, что мне тут же все стало ясно — он наверняка приложил некие усилия к тому, чтобы имя Алекса Боула никто и никогда не смог вытянуть из злосчастного ящика. — И тебя тоже.              — Меня?              — Я всё решил, — кивнул Финник, на миг сжав мою ладонь в своей.                     В стенах мэрии было гораздо прохладнее, чем на улице. Широкие деревянные двери перед нами — вернее, перед Финником, — открыл вооруженный миротворец, следом после приветствия почтительно кивнув Финнику. Кабинет мэра находился в самой отдаленной части здания, так что некоторое время мы молча шагали по прохладным коридорам, остывая после уличной жары и прислушиваясь к недовольным выкрикам из открытых кабинетов по пути.               — Подождешь меня здесь немного? — попросил Финник, остановившись у очередной белой двери с позолоченной ручкой.              — Конечно.              Как только Финник скрылся за дверью кабинета мэра, я прислонилась к стене рядом, с удовольствием ощущая, как разгоряченная кожа остывает от прохладного воздуха. В соседних кабинетах не смолкали голоса, люди сновали из помещения в помещение, откуда-то издалека доносился звук Капитолийского радио. Голос диктора бесспорно принадлежал Цезарю Фликерману, чьи программы дни напролет крутились у нас дома по телевизору, пока мы с Финником занимались своими делами.              Я оттолкнулась от стены и приготовилась идти на выход, когда дверь сбоку резко открылась. Из просторного помещения в коридор вышла раскрасневшаяся девушка с пухлыми губами и синими, практически сапфировыми глазами. На миг я даже замерла — настолько красивой она была, однако затем быстро пришла в себя, приветственно улыбнувшись и отойдя в сторону, освободив ей путь.              Девушка — вероятно секретарь мэра — ответно улыбнувшись, зашагала по коридору, при этом звучно цокая тонкими каблуками. Некоторое время я наблюдала за тем, как развевается подол её бежевого сарафана и как подпрыгивают при каждом шаге упругие светлые кудри, однако затем она свернула за угол, а я вернулась к созерцанию побеленного потолка.              — Это несправедливо, Вы должны понимать, — донесшийся из-за теперь приоткрытой двери голос Финника привлек мое внимание. Не отдавая себе отчет в том что́ и заче́м делаю, я придвинулась ближе к двери, прислушавшись к разговору. — Никто не отправится на верную смерть на Арену, зная, что его семье вместо пожизненного иммунитета на Жатве, как это было раньше, будет положена лишь какая-то сумма денег. Никакие деньги не стоят самой жизни.              — Это не мое решение, — заговорил теперь уже мэр, — изменения в условиях для добровольцев внес Капитолий.              — С какой бы стати Капитолию вмешиваться во что-то настолько для них незначительное?              Под кем-то из мужчин скрипнуло кресло. Мэр прочистил горло, и голос его зазвучал гораздо тише, но все еще слышно для меня.              — А ты подумай сам, Финник, — проговорил он, — кому бы это в Капитолии могло понадобиться так подло пакостить нашему народу?              — Вопрос с мисс Сноу давно закрыт, — после почти минутной паузы сдавленно ответил Финник.              — Вопрос бы́л закрыт, пока ты оставался один, — мэр еще раз прочистил горло, — а теперь, когда в твоем доме живет посторонняя девушка, боюсь, мы вернулись к началу.              Я тяжело сглотнула, когда немного запоздало поняла, что речь теперь шла обо мне. Притаившись, боясь пошевелиться и тем самым привлечь к себе ненужное внимание, я замерла возле двери и сосредоточенно прислушалась к голосам в кабинете.              — Кто бы ни жил в моем доме, — голос Финника дрожал от напряжения, когда он заговорил вновь, — это никак не касается мисс Сноу или кого бы то ни было еще.              — Послушай, Финник, — мягче прежнего произнес мэр, — меня совершенно не волнует, где ты откопал эту девушку и что ты с ней делаешь за закрытыми дверьми своего дома. Меня волнует одно: с её появлением в дистрикте к нам приковано слишком много внимания Капитолия, и я не стану, как ты, тешить себя надеждами, будто это никак не связано с тем, что ты предпочел дочери президента какую-то обычную девчонку.              — Не смейте говорить о ней с таким пренебрежением, — опасно спокойно предупредил Финник.              Разговор в кабинете продолжился, но я не слышала уже совершенно ничего за оглушающим грохотанием собственного сердца. Голову сплошным неразборчивым потоком заполонили мысли: я навлекла на этот дистрикт проблемы; из-за меня трибутом сегодня может стать какой-нибудь ребенок, и ни один профи не вызовется добровольцем; из-за меня Финник снова находится под пристальным вниманием Джанин Сноу — а если её внимание направленно на Финника, значит она видит и Дэниела.              В груди вдруг стало как-то тесно, с каждой секундой дышать становилось всё сложнее и сложнее, а уши пронзил неприятный звон.              — Кейт? — голос Финника прозвучал будто бы издалека, как если бы мы находились на разных концах длинного коридора. — Ты в порядке?              Прикосновение его теплой руки к моему плечу действительно вернуло меня к жалкому подобию порядка. Я выдавила улыбку и кивнула.              — Наверное просто перегрелась на улице, — соврала я, судорожно пытаясь заново научиться дышать.              Тыльная сторона ладони Финника коснулась моего лба и задержалась там для измерения температуры. Он осторожно прислонил меня к стенке и зашел обратно в кабинет мэра, мгновение спустя появившись оттуда со стаканом воды. Я сделала несколько глотков прохладного напитка, по вкусу отдающего мятой, и притворилась, будто теперь все окончательно пришло в норму.              — Как ты? — уточнил Финник, заглянув мне в лицо. Беспокойство в его зеленых глазах несколько раз полоснуло мне по сердцу. Он спас меня, привел в свой дом и позволил остаться, а я принесла ему с собой беду, будто Финник еще до меня мало настрадался.              — Нормально, — едва удалось выдавить мне вместе со слабой улыбкой, — все в порядке.                     Над городской площадью во всю палило солнце. Мы вышли из мэрии, оказавшись на небольшом помосте, где уже расставляли стулья и микрофоны для церемонии Жатвы. При входе на площадь миротворцы расставили ограждающие барьеры, а за длинными столами несколько женщин в белой форме записывали прибывающих людей в свои журналы, оставляя на каждой странице кровавые отпечатки каждого жителя дистрикта.              — Для Победителей здесь отдельный сектор, — объяснил мне Финник, указав на прямоугольную площадку слева от сцены, огражденную по периметру несколькими барьерами. — Следующие два сектора — это места для участвующих в Жатве, сначала сектор парней, затем девушек. А последний сектор, тот, что через проход, от других — это для тех жителей, что старше восемнадцати или младше двенадцати.              — Поняла, — хотела было ровно ответить я, но голос предательски дрогнул.              — Эй, — тихо позвал меня Финник, переплетя наши пальцы и свободной рукой приподняв мой подбородок, — ни о чем не переживай, ладно? — попросил он, заглянув мне в глаза с тем же заботливым выражением лица, что и прежде. — Тебя не выберут. Дэниела не выберут. Когда всё это закончится, мы просто пойдем домой, хорошо?              — Хорошо.              — Тебе нужно отметиться при входе, — Финник указал рукой в сторону женщин, ведущих запись прибывших на Жатву, — а я буду вон там, — теперь он указал на сектор для Победителей, где уже сидели Мэггз и Рон Стаффорд. Мэггз, поймав мой взгляд, грустно улыбнулась поджатыми губами, Рон же в своей манере просто отвернулся. — Я буду совсем рядом, ничего не бойся.              — Спасибо, — ответила я, коротко сжав его ладонь, и решительно направилась к столам отметок.                     Палец все еще немного саднило от прокола, когда, стоя уже в центре сектора для женщин–возможных трибутов, я оглядывалась по сторонам. В последнем ряду сектора парней изнывал от жары Дэниел, время от времени показывая мне какие-то знаки руками и улыбаясь. Я улыбалась ему в ответ, хотя совершенно не представляла, что означали все эти жесты. Финника сквозь толпу мне видно не было. Через проход, в секторе для тех, кто ещё или уже находился в безопасном возрасте, женщина укачивала рыдающего на её руках младенца.              — Приветствую вас, дистрикт Четыре! — торжественно проголосил в микрофон тучный мужчина с ярко выделяющимися на бледном лице фиолетовыми бровями. — Счастливых вам Голодных игр! И пусть удача всегда будет с вами!              Люди вокруг одновременно зашептались, породив этим стену перманентного шума, за которой не был слышен голос ведущего, что-то усердно выговаривающего в микрофон. Пока гомон вокруг не стих, я принялась осматривать Капитолийского посланника — выглядел он как самый настоящий Изгой, разве что только чистый. Пестрый костюм мужчины будто бы был собран из нескольких самых разных, абсолютно друг другу не подходящих костюмов, а волосы его были настолько выбеленными, что создавалось впечатление, будто на ощупь они как сладкая вата.              — Итак, начнем! — громче объявил Капитолиец, и голоса вокруг меня немного затихли. — Предоставим возможность быть первыми прекрасным дамам!              Мужчина вытянул руку в сторону, а второй рукой театрально прикрыл глаза. Стоящий рядом с ним миротворец поднес к нему небольшой прозрачный аквариум со множеством бумажек внутри, и Капитолиец окунул в них пальцы. Спустя несколько мгновений показательных копаний в горсти бумажек, он рывком вытащил оттуда чье-то имя.              Миг, пока мужчина отлеплял полоску цветного скотча и разворачивал листок, растянулся, казалось, на целую вечность. В дрожащей от напряжения тишине я обернулась к Дэниелу, и друг в полном спокойствии просто мне подмигнул. Очевидно, он был в курсе, что ни ему, ни мне сейчас ничего не угрожало.              Под отвратительный писк микрофона ведущий прочистил горло, а затем торжественно произнес:              — Эмили Свон!              Вокруг воцарилось молчание. Должно быть, люди всё ещё ждали, что кто-то из подготовленных к Арене бойцов вызовется добровольцем, однако этого никто не делал.              Стараясь особенно не крутиться, глазами я пробежалась по толпе впереди в поисках несчастной девушки. Но прежде чем мне удалось обнаружить саму Эмили Свон, тишину разрезал полный горечи и отчаяния всхлип, а за ним возобновился и недавно утихший плач младенца.              — Ну же! — поторопил Капитолиец. — Эмили! Эмили Свон! Я жду тебя прямо здесь, поднимайся.              Позади меня послышались тихие, шаркающие шаги. Не удержавшись, я обернулась, чтобы посмотреть в лицо девушке, которую не заменил подготовленный доброволец. Не заменил по моей вине.              — Эмили, нет! — уже в голос зарыдав, протянула женщина с младенцем и подалась вперед, ближе к проходу, куда только что вышла выбранная девушка. — Как же так? Как же мы без тебя будем?              — Не надо мама, пожалуйста, не плачь, — дрожащим голосом попросила девушка, приблизившись к женщине настолько, насколько ей позволили окружившие её миротворцы. Только сейчас я заметила, что за подол цветастого платья женщины цепляются еще трое мальчишек, возраста немногим младше моих близнецов. — Позаботься о Барри, прошу, — взмолилась девушка, шагнув ближе к матери, но один из миротворцев одернул её назад и поспешно подтолкнул в сторону сцены. — Позаботься о моем сыне!              Слезы, застелившие глаза, не позволили мне увидеть, как Эмили Свон практически затолкнули на лестницу к сцене миротворцы; как на дрожащих ногах она медленно поднялась к ведущему и встала подле него.              — Ну что же, — с прежним энтузиазмом заявил мужчина, — пришло время юношей!              Ритуал с вытянутой рукой и копанием в аквариуме повторился один в один. Я снова обернулась к Дэниелу, и он снова мне улыбнулся, только уже не так безмятежно, как в первый раз.              — А́дриан Домреми!              На ровно такой же краткий миг в толпе воцарилось молчание, посвященное ожиданию добровольца, но ожидание не оправдалось. Никто не вызвался.              Ведущий на сцене неоднозначно хмыкнул, вероятно, удивившись отсутствию добровольцев. Между тем из сектора юношей вышел маленький мальчик. Он был невысокого роста, должно быть ему едва исполнилось двенадцать лет, и очень хрупкого телосложения. Губы мальчика дрожали от страха, но он не позволял себе плакать, ведь где-то позади уже рыдала его мать вперемешку с матерью Эмили, с её крошечным сыном и маленькими братьями.              Адриан поднялся на сцену и подошел к Эмили, встав не по другую сторону от ведущего, а рядом с девушкой, и взяв её за руку. У меня в груди сердце истекало кровью от тысячи ран, дыхание сперло, и я не могла ни отвернуться от сцены, ни вздохнуть.              Капитолиец прочистил горло, но вместо этого звука в голове у меня прозвучал голос мэра. «Меня волнует одно: с её появлением в дистрикте к нам приковано слишком много внимания Капитолия». А следом за ним в черепной коробке зазвенел плач младенца и двух матерей, почти потерявших своих детей. Я прикрыла глаза, отчетливо ощутив болезненную пульсацию в висках.              — Кхм-кхм, — ведущий разочарованно покачнулся на носках и пятках, будто всё ещё чего-то ожидал, — что ж… полагаю, церемония Жатвы подошла к концу, раз у нас нет ни одного добровольца…              — Есть, — голос раздался издалека и прозвучал настолько странно и незнакомо, что я не сразу сообразила, что он принадлежит мне. — У вас есть доброволец, — громче и увереннее произнесла я, в два широких шага оказавшись в проходе, — я хочу поехать на Игры вместо Эмили Свон.              — Кейт, не смей! — крикнул мне Дэниел, но было уже поздно. Ведущий радостно захлопал в ладоши и жестом велел миротворцам привести меня к нему. Эмили же он толчком в плечо отправил обратно вниз.              Я не нашла в себе сил обернуться и посмотреть на Дэниела, я просто пошла по проходу к лестнице и спускающейся по ней девушке. Поравнявшись со мной, Эмили, не смотря на протесты миротворцев, схватила меня за руку и с благодарностью сжала. Её глаза полнились слезами, а сама она едва стояла на ногах от пережитого ужаса. Я молча кивнула в ответ на её такую же молчаливую благодарность и направилась дальше к сцене.              Так будет правильно. Если в этом году добровольцев нет из-за меня, то я сама стану им. Я уеду на Игры вместо Эмили и не вернусь с Арены ради Финника и всех тех, на кого навлекла беды своим появлением.              — Как же тебя зовут, дитя? — широко улыбаясь, спросил Капитолиец, как только я оказалась на сцене. Адриан, до этого сжимавший руку Эмили, схватился теперь за мою ладонь, и с замиранием сердца я поняла, что мы оба больше не жильцы. Ни у одного из нас нет никаких шансов вернуться домой.              Сжав в ответ руку мальчика и набравшись в этом смелости, я посмотрела на сектор Победителей. Мэггз со слезами на глазах качала головой, Рон впервые смотрел прямо на меня, не отводя взгляд, а Финник…              Финник стоял у самого края сектора, вцепившись руками в металлический барьер с такой силой, будто стремился его переломить; пальцы с побелевшими костяшками дрожали. Знакомый взгляд зеленых глаз с незнакомым животным ужасом в нем был прикован ко мне.              Я хотела что-то сказать, но подходящие слова просто не находились, поэтому мысленно я взмолилась перед ним о прощении. Прощении за все, что испортила здесь.              — Ми-ло-чка, — нараспев снова позвал меня ведущий, — как же тебя зовут?              — Кэтрин, — тихо ответила я, но его это не удовлетворило. Мужчина протянул мне микрофон и говоряще повел головой, чтобы я повторила, — меня зовут Кэтрин де Лапоньеро.