Решение

Вернуться в болид без нее было все равно что надеть на себя чужую кожу. Все было не так. Тишина в радиоэфире была оглушающей. Раньше я всегда краем уха слышал ее переговоры — эти отборные русские ругательства, саркастичные замечания, которые заставляли меня ухмыляться в шлеме. Теперь — ничего. Только сухие, деловые команды моего инженера. А потом я увидел его. Парня по имени Эмиль, который заменил Кристину. Он сидел в ее кокпите, в ее машине, с ее номером. Каждый раз, глядя в зеркало заднего вида и видя этот красный болид, мое сердце сжималось от странной смеси тоски и раздражения. Это было неправильно. Невыносимо. Мы проигрывали. Отставали на несколько мест. Без ее ярости на трассе, без нашей слаженности, мы были просто еще одной командой, а не грозной Scuderia. Каждая неудача больно била по самолюбию, но больше всего — по моему терпению. Я считал дни. Сначала я винил себя. Каждую ночь перед сном я прокручивал тот момент: ее дымящаяся машина, мой крик, ее безжизненное тело. Но однажды, глядя на нее, когда она, хмурясь от боли, пыталась самостоятельно налить себе чай, я понял. Вина — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Она не нуждалась в моем самобичевании. Ей нужна была моя сила. Пришлось, конечно, отдуваться за ту драку. Меня вызвали на ковер, требовали публичных извинений. Я отсиделся на стандартных фразах о «высоких эмоциях» и «защите чести команды». Но ни разу не сказал, что сожалею. Ни капли. Если бы все повторилось, я бы сделал то же самое. Моя жизнь свелась к одному — ожиданию. Ожиданию, когда она поправится. Когда она вернется. И вот этот день настал. Я забрал ее из больницы и привез к себе. Моя некогда стерильная, просторная квартира, больше похожая на дизайнерский шоу-рум, мгновенно преобразилась. На кухне появились странные, но божественно пахнущие специи, в ванной — ее шампуни, на диване — ее плед. Она, несмотря на слабость, взяла кухню в осаду. Готовила мне на завтрак какие-то русские сырники, а на ужин — пасту с соусом, рецепт которого хранила в тайне. Мы смотрели фильмы, валяясь на том самом диване. Она засыпала, положив голову мне на грудь, а я не смел пошевелиться, боясь ее разбудить. В эти моменты не было ни паддока, ни скандалов, ни боли. Были только мы. Но мир о нас не забыл. Скандал набирал обороты. Нас вызвали «на ковер». Кабинет был полон серьезных лиц. Начальник команды смотрел на нас поверх сложенных рук. «Мы не слепцы, — начал он. — Мы видели химию между вами с первого дня. И пока это работало на треке, мы закрывали глаза. Но сейчас…» Он отодвинул к нам планшет с подборкой самых громких заголовков. «Сейчас это угрожает репутации Ferrari. Вы должны понимать». Мы молчали. Что можно было сказать? «Вот наше решение, — продолжил он. — Чемпионат. Кубок конструкторов. Принесите его нам. Сделайте это — и ваши личные дела перестанут быть нашей проблемой. Мы даже поможем вам с пиаром, если понадобится. Но до тех пор…» Он посмотрел на нас строго. «Никаких публичных контактов. Ни намёков. Вы — коллеги. Понятно?» Мы вышли из кабинета. В лифте мы стояли, не глядя друг на друга. Воздух был густым от невысказанных слов. Она первая нарушила молчание, ее голос был тихим, но твердым: — Ну что же, Леклер. Похоже, нам снова предстоит обогнать всех. Чтобы получить право быть собой. Я посмотрел на нее и увидел в ее глазах не уныние, а тот самый знакомый огонь — вызов, решимость, ярость. Я взял ее руку и на долю секунды сжал ее, прежде чем дверь лифта открылась. — Да, Морозова, — сказал я, выходя в свет паддока и надевая маску безразличия. — Пора за работу.