Пытка близостью

Решение руководства было железным и неоспоримым: «До финала чемпионата — никаких контактов. Вы — коллеги. На людях, в паддоке, в гараже — вы едва знакомы». Фраза «едва знакомы», произнесенная ледяным тоном начальника команды, резанула по живому, словно осколок карбона после аварии. Возвращение Кристины в свою стерильную, идеально убранную квартиру стало актом капитуляции. Раньше это место было ее крепостью, символом независимости, куда она возвращалась, чтобы перезагрузиться. Теперь же тишина здесь была оглушающей, а безупречный порядок — укором. Она ловила себя на том, что прислушивается к несуществующим шагам в прихожей, к звуку душа, который никто не включал. Она привыкла к его запаху, смешивающемуся с ее духами в воздухе его квартиры, к его вещам, разбросанным с милой небрежностью. Теперь ее мир снова сузился до одиноких стен. Паддок превратился для них в адскую машину пытки. Они были вынуждены находиться в сантиметрах друг от друга на брифингах, делать вид, что не замечают друг друга. Шарль смотрел куда угодно — в планшет, в стену, в окно, — только не на нее, сжимая челюсти до боли, чтобы не произнести ее имя. Кристина, в свою очередь, оттачивала искусство ледяного, отстраненного взгляда, сквозь который не просачивалось ни капли тепла. Но их тела, запомнившие каждое прикосновение, предавали их с потрохами. Однажды, проходя мимо в узком коридоре между грузовиками команды, его рука тыльной стороной ладони на долю секунды, почти неощутимо, скользнула по ее руке. Мимолетное, случайное прикосновение, которого никто не заметил. Но для них оно было равно мощному разряду электричества. Она вздрогнула, как от ожога, и поспешила прочь, чувствуя, как по всему телу бегут мурашки, а сердце колотится где-то в горле. Он же замер на месте, сжав кулаки, чувствуя на своей коже жгучий след ее прикосновения. Этот миг случайности стал наваждением, которое преследовало его весь день, мешая сосредоточиться на телеметрии. Именно эта пытка «близостью на расстоянии», это невозможность даже взглянуть друг на друга, не вспомнив все, и привела к их первому тайному, отчаянному свиданию. Это был глупый, безрассудный риск, который мог разрушить все. Он прислал ей зашифрованное сообщение с адресом — нейтральный отель на самой окраине города, вдали от любопытных глаз паддока. Она приехала с замиранием сердца, поднялась на лифте, озираясь, как настоящая шпионка, каждый нерв был натянут струной. Дверь номера открылась, и он, не говоря ни слова, втянул ее внутрь. Дверь захлопнулась, и они просто стояли несколько секунд, тяжело дыша, глядя друг на друга, словно видясь впервые после долгой разлуки. Маски были сброшены, и в их глазах бушевала буря — тоска, ярость, страх и невыносимое, копившееся неделями желание. Их губы встретились в яростном, почти жестоком поцелуе. Это не была нежность. Это было наказание за все дни молчания, за все украденные взгляды, за всю вынужденную холодность. Его руки впились в ее волосы, прижимая ее к себе так сильно, что было больно. Ее пальцы вцепились в его спину, вминая ткань его рубашки, не давая ему отступить ни на миллиметр. Они дышали друг другом, как утопающие, глотком воздуха. — Я скучал по тебе, черт возьми, я сходил с ума, — прорычал он, прерывая поцелуй и прижимая ее лоб к своему. Его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Молчи, — прошептала она в ответ, целуя его снова, коротко и влажно. — Просто не отпускай. Еще хоть минуту. Они не говорили о гонках, о команде, об ультиматуме. В этот час, украденный у всего мира, существовали только они. Прикосновения их рук были грубыми и жадными, словно они боялись, что этот миг вот-вот растает, как дым. Они спешили, срывая с друг друга одежду, не в силах терпеть еще секунду этой пытки под названием «разлука». В тот вечер их любовь была не ласковой, а отчаянной, полной ярости против обстоятельств, выжигающей тоску жаром страсти. Потом они лежали в тишине, его рука лежала на ее талии, а ее голова — на его груди. И только тогда, в тишине, прорвалась настоящая, неприкрытая боль. — Я не могу больше этого делать, Шарль, — ее голос дрогнул, и она спрятала лицо у него на груди. — Видеть тебя каждый день и делать вид, что ты для меня никто… что мы чужие… Это хуже любой физической боли. Я чуть не обернулась сегодня, когда ты проходил мимо. Он сжал ее крепче, как будто пытаясь впитать ее боль в себя. — Я знаю. Каждый раз, когда я слышу твой смех в паддоке и не могу подойти… Но осталось совсем немного. Мы должны выиграть этот чемпионат. Ради нашего будущего. Ради права не прятаться. Они пролежали так до рассвета, боясь пошевелиться, боясь, что утро заберет у них этот хрупкий, украденный миг счастья. Когда она уходила, он стоял в дверях, и его взгляд говорил больше любых слов: — Держись. Мы почти у цели. Но после таких встреч возвращение в реальность было лишь больнее. На следующем брифинге им пришлось снова надеть маски. И когда их взгляды случайно встречались, в них вспыхивала не просто страсть, а целая вселенная невысказанных слов, боли, тоски и немого обещания: «Скоро. Скоро все это закончится». Каждый такой взгляд был одновременно и бальзамом, и ядом — мучительным напоминанием о том, что они теряют каждый день, и о том, единственном, за что они борются.