—

      Спать с ней даже экономически выгоднее, смеялся Ланда. Не нужно тратиться на проституток или на ухаживания за здешними светскими львицами. И те и другие сдавались как-то слишком быстро. Эта же… Эта же, хоть и не была гордой, но злилась и брыкалась. Ему казалось, продлись это хоть вечность, она все равно будет упрямствовать до последнего.       Поставить ее на счетчик было до комичного просто. Помог случай: в штабе еще остались архивные документы, а он очень, очень хорошо помнил всех своих отпущенных жертв. Даже если они пытались сыграть в театр.       Эммануэль — очень пошлое имя. Неужели у нее нет вкуса? Он как-то сказал ей об этом, и она додумалась плюнуть ему в лицо, но он схватил ее за подбородок и задрал голову так высоко, что у нее хрустнули позвонки. Больше не возмущалась.       С ее стороны это — месть. Вот только кому? Самой себе? Не месть, а наказание. ***       — Ты так и будешь сидеть здесь? — Эммануэль села на бортик ванной и закинула нога на ногу. Вода была уже почти ледяная.       Шошанна внезапно резко поднялась и села, даже не посмотрев на отражение позади себя. Эммануэль вскочила с места, когда мыльный осадок, час назад бывший мягкой пеной, вышел за бортики ванной, как река выходит из берегов, и огромным пятном разлился по ее платью.       — Ты нормальная?! — вскричала она.       Шошанна ничего не ответила — она вообще теперь часто молчит, но Эммануэль все равно добирается до нее, потому что знает, почему она молчит. Точнее, по кому она молчит.       — Что ты мне предлагаешь? — отрешенно прошептала Шошанна. Эммануэль зло стряхивала капли на пол.       — Для начала успокоиться, — проворчала она. — Хочешь мстить — мсти, я тебе давно об этом талдычу. Слушала бы меня, он уже давно был бы мертв. Но ты у нас упертая — и глухая.       Кровь на руках — это так страшно. Первое убийство, как первый секс — неловко, грязно, спешно, и каждый бежит — то друг за другом, то друг от друга. А первая месть… Она так и не нашла сравнения.       Эммануэль неслышно подошла ближе, наклонилась к уху Шошанны и спросила у нее то, что та так боялась услышать:       — Или ты не хочешь мстить, а? ***       А она та еще мазохистка, да. Ей нравится принуждение, и однажды она даже сама попросила исполосовать ее ножом во время секса. Шрамов у нее было много. Как он потом выпытал у нее, это не от подобных развлечений — она просто малолетняя дура, которая «так успокаивается». Получается, с ним она тоже тогда «успокоилась». Одно он знал точно: ей понравилось, ей очень понравилось. Истеричная идиотка, но какая. Такую извращенную душонку еще поискать нужно — во всей Франции не найдется. Кто бы знал, что самая буйная кровь — еврейская, кто бы знал.       Обычно женщины любят нежности и только потом переходят к бешеной страсти и просят еще и еще, еще и еще — но эта. Эта начинает так, чтобы быстрее закончить и вырваться, а потом обмякает в его руках, и сама себе не верит. В такие моменты она отключается и просто терпит. Иногда — плачет. Ему очень нравится, когда она плачет, — он всегда поворачивает ее лицо к себе и заставляет держать взгляд. ***       Шошанна сидела на кровати и качалась из стороны в сторону.       — Он меня убьет, я знаю, — шептала она, бездумно глядя в видимую только ей точку на стене. — Он меня убьет.       Эммануэль красила губы новой алой помадой, купленной специально для премьеры.       — Ну раз знаешь, так убей его первой, — равнодушно предложила она и рассмеялась: — Хочешь, научу?       Шошанна подошла к зеркалу и встала у нее за спиной. Кровать протяжно скрипнула. Ей шел красный, но только не сейчас. Она стерла пальцем помаду, согнала Эммануэль со стула и, буравя себя же взглядом, бессмысленно, жутко, холодно и бесполезно напомнила:       — Он скоро придет.       Красный никак не хотел стираться с ее пальцев. Эммануэль нежно, но крепко взяла ее ладонь и облизнула подушечки, всматриваясь через зеркало в ее глаза. Шошанна испуганно отдернула руку. Эммануэль довольно оскалилась. ***       Женщины могут возбуждаться от страха или стресса. Это нормальная физиологическая реакция, не имеющая ничего общего с любовным возбуждением. У нее — первый случай. Да и плевать.       В последнее время она стала забываться. Истерит, кричит, даже дерется — озверела совсем. Рыдает, и это уже начало надоедать. Ей бы преподать хороший урок и напомнить ее место. Он наставлял на нее мушку — она только дрожала и сверкала глазами, как будто это могло напугать. Смотришь на нее и не понимаешь — это она уже сломалась или еще держится? ***       Он ждал их на улице. Эммануэль зашнуровывала высокие ботинки.       — Я помогу тебе, только если ты сама будешь готова и не будешь потом ныть, — сказала она, заглядывая Шошанне в глаза. — Поняла?       Шошанна нащупала привязанный к голени маленький револьвер и промолчала.       Если кто из них двоих и умел рассуждать здраво, так это Эммануэль. У Шошанны сердце изрезано, оно кровоточит уже тысячу лет, а сердце Эммануэль — свежее, всего лишь четырехлетнее, жаркое от крови. ***      — Куда вы везете меня? — почти дрожа, спросила Шошанна, отсаживаясь в самый дальний угол сидений.       — Вам понравится, — он резко хватает ее за руку и усаживает рядом с собой как можно теснее. Не то чтобы хочется ее касаться, но так она не рыпается — боится. Эммануэль метнула молнию в их сторону.       Готовься. ***       Уже было холодно, и он даже сменил плащ на пальто. Жозефина (на самом деле ее звали, кажется, Нана́), рыжеволосая кудрявая женщина лет тридцати в темно-бордовом пеньюаре, не скрывающем ее прелестей, встретила его всеми ласковыми приветствиями и только потом заметила Шошанну.       — А что это за малышка? Вы нашли себе новую любимицу? — пропела она и, стукнув его по плечу, надулась: — Ганс, я ревную. Вы обещали своей Жозеф, что никогда не уйдете от нее. Зачем вам эта серенькая мышка, м-м?       «Жозеф» притянула его к себе и глубоко поцеловала, и ее явно не самая качественная липкая помада размазалась по его губам. На секунду показалось, что это кровь. Она могла позволить себе хорошую косметику, но больше любила тратиться на одежду и шампанское.       Даже целуясь с другой, он грубо держал ее за руку, и она чувствовала приторные духи этой женщины — как будто кого-то стошнило ирисками и хризантемами. Не зря у японцев это похоронный цветок.       Он опустил руку на поясницу Жозефины и улыбнулся в поцелуй.       — Ну-ну, милая, даже не думайте о таком, — промурчал он. Шошанна поморщилась и отвернулась, но он снова дернул ее за ладонь и наконец представил: — Это Эммануэль. Она сегодня побудет с нами. ***       — Просто слушай, что я говорю, и делай, что я говорю, — наконец отозвалась Эммануэль, услышав свое имя. Подул сквозняк — ее появление всегда сопровождалось холодом. — И не вздумай слезы лить, надоела уже. Как маленькая девочка, ей-богу…       — А если он… — беззвучно пытается спросить Шошанна.       — Ничего он с тобой не сделает. Ты — ты должна делать, понимаешь? ***       Жозефина придирчиво осмотрела ее снизу вверх, накручивая завитушки своих иссушенных волос на палец.       — Эммануэль… — протянула она и взяла Шошанну за подбородок. Та злобно сверкнула глазами и вывернулась из ее хватки. — И зачем она нам?       — Будет учиться.       Жозефина засмеялась.       — Ну проходи, Эммануэль. ***       Гори в аду. Гори в аду. Гори, гори, гори — или жди, пока я сама тебя сожгу. Давай в следующий раз поедем в крематорий.       Шошанна едва сдерживает слезы. Глаза щиплет, будто их обдало сильным ветром («Эммануэль? Эммануэль, это ты?»). Она чувствует, как лопаются маленькие сосуды в белка́х. В горле такой комок, что она не может его проглотить, и трахея больно саднит. Она замыкает шею в кольцо пальцев и массирует, чтобы избавиться от этого ощущения. Не помогает. Эммануэль заставляет ее успокоиться:       — Смотри. Сиди и смотри. ***       — Эммануэль, присаживайтесь сюда, — галантно указывает он и улыбается. Она садится на старое потрепанное кресло. На нем однозначно кого-то имели — и не раз: оно все в растекшихся пятнах. Шошанна морщится, Эммануэль смеется и подталкивает ее вперед.       Жозефина манит его пальцем, и он, не желая терять времени, расстегивает китель.       — Ну идите, идите ко мне, милый. ***       Жозефине не нужно заламывать руки и держать голову — она никогда не артачится. С Жозефиной все наоборот — даже с ее дурацким шлюшечьим именем все наоборот. Она сразу встает на колени и опирается руками о спинку кровати, как послушная собачонка, потому что выучила: так ему нравится больше всего.       На утро ее задница будет в синяках, а спина и шея в фиолетовых засосах. Эммануэль смешно с этой картины: она запрокидывает голову и сатанински хохочет. Шошанну тошнит. Она складывает руки в замок, чтобы заставить себя не трястись. Холодная ладонь Эммануэль ложится сверху.       Под красным балдахином почти ничего не видно. Эта комната напоминает ей ад. И, прежде чем войти в Жозефину, он отбрасывает занавес рукой, чтобы она могла рассмотреть получше. Но смотрит только Эммануэль. Кажется, ей всегда нравился красный. ***      Жозефина кричит так, что закладывает уши. Ее вопли слышит весь Пигаль, а подножье Монмартра содрогается, как при землетрясении. И Эммануэль, и Шошанна видят: ей не нравится, что он с ней делает. Но у нее отточенные движения — и звуки: выгибайся посильнее и стони погромче, мужчинам это нравится.       Но он смотрит не на «Жозеф», а на нее, на них — и смеется, потому что от этого проклятого комка в горле она почти задыхается, и от этого наворачиваются слезы. Если бы Эммануэль не держала ее за волосы, заставив запрокинуть голову, она бы уже потеряла сознание. ***       С Шошанной он не был так груб. Точнее, с ней он был по-другому груб. Когда каждый день напоминал ей, кто она и зачем здесь, почему она до сих пор жива. Когда шептал ей такую отвратительную вульгарную мерзость, которую даже проституткам не говорят. Его это совсем не возбуждало, но зато она переставала пытаться больно укусить его за язык.       «Такую, как ты, убить проще всего, потому что ты сама идешь в руки», — ругалась потом Эммануэль. У нее острые ногти, и царапины от ее пощечин сходили очень долго. Честно говоря, Эммануэль была даже более жестокой, чем он. ***      Она держит его взгляд. «Смотри, девочка, смотри. Я надеюсь, тебе очень, очень, очень нравится», — без слов говорит он. ***      Он засаживает Жозефине член по самые гланды — так, что она даже начинает кашлять. Но опыт берет свое: она быстро приходит в себя и дает ему то, чего он хочет. Ее глаза слезятся, как и у Шошанны, но между их слезами есть большая разница.       Эммануэль весело качается на подлокотнике кресла и тычет в них пальцем. Шошанна пытается усмирить ее и хватается руками за голову.       — Тебе нравится, — издевательски шепчет Эммануэль. — Тебе больно, но тебе нравится. Между нами девочками, ты представляешь себя на ее месте?       Шошанна зажмуривает глаза. По пальцам проходит электрический ток. Она сбрасывает ладонь Эммануэль с плеча, словно ее касается не она, а… а человек напротив, чье имя она каждое утро предпочитает забывать. ***      Внизу хлопнули дверью. Все слышат — все всё слышат, но видит — только Шошанна. Эммануэль держит ее за затылок и пинает каждый раз, когда она закрывает глаза. ***      — А она, что ли, извращенка у вас?       — Она сама еще не знает, кто она. ***      По улице дальше — «Мулен Руж». Красные буквы заметны из окна — на фоне ночного неба они светятся еще ярче.       Он переворачивает Жозефину на спину, она сразу же опирается на локти, игриво проводит языком по зубам и забрасывает ноги на его плечи. Он снова входит — резко, до боли, но она стонет еще сильнее, хотя Шошанна видит, как она морщится. Он грязно лапает ее грудь. Неужели она выглядит так же?       Эммануэль скептично косится на нее и ехидно говорит:       — Ага. Даже хуже.       Шошанна сжимает кулаки до кровоподтеков на ладонях и терпит. Не отводит взгляд, ни за что не отводит взгляд, даже не заметив, что Эммануэль, собственно, этого уже не требует. Руки ходят ходором, даже голова потрясывается. Черт знает отчего: злость, гнев, отвращение, презрение — что еще на ее спектре чувств?       Алая вспышка — вывеска «Мулен» подмигнула ей.       Шошанна понимает без подсказки Эммануэль: шестое чувство человека — месть. И ей впервые становится весело. ***      Он кусает ее за соски, Жозефина выгибается в пояснице и вплетает пальцы в его затылок.       Ему осталось совсем чуть-чуть — Эммануэль заметила, как сильнее набухла вена на его лбу, и показывает Шошанне. Значит, осталось немного. Но Жозефина этого не знает, потому что десятки мужских одинаковых лиц сплылись для нее в одно неразличимое месиво.       — Ну ты так и будешь сидеть? — раздраженно ругает Эммануэль, тычет Шошанну в спину и ударяет по рукам, потому что та уже разодрала пальцы в кровь. Металл револьвера обжигает кожу, напоминая о себе. ***       Она встает с кресла, он провожает ее взглядом, и она тушит багровый бархатный торшер. Теперь видны только их силуэты и его глаза с красным проблеском, как у инкуба. В ее кабинете, куда он обычно приходил, не было ничего алого, а его глаза всегда были темно-серыми.       Эммануэль предвкушающе ерзает на кресле. ***      Она стоит прямо над ними и смотрит — внимательно, исследующее. Что-то ищет в их движениях. Дорожки слез засохли на щеках, и он хочет протянуть к ней руку, но Жозефина хлопает его по плечу.       — Эй! — скулит-стонет она.       Эммануэль подсказывает:       — Выстрел в голову… Помнишь, как мы учились?       Но Шошанна вскидывает ладонь, даже не повернувшись, и совсем несвойственно себе шипит:       — Заткнись.       Эммануэль испуганно сникает, но все еще улыбается.       …Выстрел в голову будет очень точен. Его мозги склизкими, как слизняки, кусками будут стекать по плотно накрашенному лицу Жозефины — прямо как его сперма, потому что он наконец кончает. Но вот Шошанна — Шошанна только начинает. ***      Жозефина облизывает пальцы и вытирает лицо. Он устало ложится ей на грудь. Шошанна вспоминает: с ней он никогда не позволял себе такого. Его максимум — на долю секунды опустить голову на ее плечо, чтобы передохнуть.       Сначала засадить лезвие ей под ребра — с ней не нужно церемониться, правда? А на десерт — только самое вкусное. Его позвоночник, вскрытый его же кинжалом. Между позвонков можно будет разглядеть спиной мозг — увлекательно. Это не очень любит Эммануэль, но ради Шошанны она, кажется, готова потерпеть и даже помолчать.       Она бросает взгляд на его пальто. Так где он, говоришь, хранит нож? ***      Он смотрит в ее глаза и видит новую, совершенно незнакомую картину — как будто теперь вместо зрачков у нее скальпели.       Потому что она решает, что выбрать: револьвер или все-таки кинжал? До последнего нужно дотянуться, но она уже представляет, как бы поудобнее вырвать его сердце: просунуть руку под нижнее ребро и ногтями разорвать артерии. Чужое сердце приятно пульсирует в ладони — это напоминает ей другую пульсацию, когда он внутри нее. Но сейчас она — внутри него.       Приятно думать, что еще некоторое время после смерти мозг остается активен. Может, он успеет понять и почувствовать, как она засунет язык в сердечную нижнюю полую вену, ведь ему так нравится, когда она точно так же вылизывает его член, стоя на коленях, направляемая его ладонью.       Наконец, у нее получится сделать так, как он любит. Сделать лучше Жозефины. Сделать то, за что ее похвалит Эммануэль. ***       Нет, хочется все-таки застать его врасплох, а до кинжала — целых две секунды, если повезет. Он заломает ее еще до того, как она сделает шаг в его сторону.       Жозефина призывно облизывает губы.       — Ну как тебе, девочка? Понравилось?       Глаза Шошанны сверкают ярче вывески «Мулен Руж». ***       Теплый, жаркий металл — даже странно, что свинцовые пули не расплавились под огнем стали.       Первый выстрел она дарит Жозефине — не из мести, а просто потому, что она будет громко кричать. Как выяснилось за последний час, ей вообще свойственно кричать.       И она видит самую желаемую картину: как его обдает ужас и оторопь. Самое приятное, что может увидеть женщина, — это животный мужской страх, от которого разрывает сердце. ***      Эммануэль молчит — Шошанна смеется. Жозефина молчит — и он тоже молчит. Весело только Шошанне.       Она заходится жутким, страшным, инфернальным смехом — и даже Дьявол завидует ей. У нее хороший прицел — она направляет мушку ему в лоб.       «Выстрел в голову будет очень точен…», — вспоминает она, прежде чем нажать на спусковой крючок. Жозефина смотрит в потолок, рыжие волосы стали красными, липкими. Во лбу — дыра размером двадцать пятого калибра. ***       Пот струей течет по его вискам — он боится, как никогда прежде. На войне было проще. Сердце жжет, сердце плавится, когда она вскидывает руку вверх, склоняет голову направо и игриво говорит, смотря на него с победной жалостью:       — Пупсичек.       Он наконец выдыхает — она разрешает ему. И она смеется. Ее мефистофельский, сардонический смех, на который неспособна даже Эммануэль, притаившаяся в углу, лучше смеха Жозефины. ***      Она кошкой подходит к нему, и первое, что он делает, — берет ее за затылок и притягивает к себе. У нее из губы течет капелька крови — прокусила. Ее кровь — самая сладкая из всех, что он пробовал.       — Господи, я думал, ты уже никогда не решишься.       Она сама ложится на него, он тут же подминает ее под себя. Застывшее в ужасе лицо Жозефины — кукольная декорация их театра. Она совсем не мешает — только руку ее приходится отбросить.       Его руки, лицо и ее плечи измазаны в чужой крови, растекшейся по всей кровати. Она целует его глаза, нос, подбородок, ладони, пальцы, и это в разы страстнее, чем все, что было до. Под ее рукой — биение его живого сердца.       Они уже не в силах разобрать, где чья кровь, и слизывают ее со своих тел.       Суккуб и инкуб мучат друг друга и больше никогда не обретут покой.       Diabolus gaudet et plausit. Dominus vobis non favet .