Глашатай | ᛒᛟᚦᛒᛖᚱᛁ

Лезвие лежит на ладони — холодно и спокойно. Толпа рвётся к простому решению: «Убить». Обычный человек увидит сделку: чужая жизнь за твою победу. Но ты знаешь, что удар закрывает дверь на настоящую информацию. Меч нужен, чтобы заставить человека говорить. Это не финал разговора, а вопрос с высокой ставкой. Ты не приходишь рубить — ты приходишь вынудить ответ. Смотри на реакцию. Отступил — страх. Попытался броситься вперёд — он чувствует себя загнанным. Назови это: «Ты боишься» или «Ты чувствуешь себя недооценённым». Как только эмоция произнесена, её власть падает. Сделай шаг, почти удар — не полностью. Когда человек воскликнёт «Не надо!», ты получил «Нет». Это не поражение для него — это восстановление контроля. И в безопасности он уже способен дать настоящее «да». Зеркаль его слова. «Оставь меня в покое» — «Оставить тебя в покое…» — и он начинает говорить. Где он прячется, что боится потерять, какие у него мотивы — всё всплывает. Если он пытается навесить ярлык на тебя или вынудить оправдание, не поддавайся. Оправдание — уступка контроля. Возвращай вопрос к его мотивации: «Похоже, ты думаешь, что единственный путь к безопасности — уничтожение. Я прав?» Слово «уничтожение» тяжелее, чем «победа». Оно меняет фокус: с твоих действий — на его страхи. Твоя задача — найти его «чёрного лебедя» — ту мелочь, которую он не выдаст, но от которой зависят все его действия. Если он признаёт страх — позиция треснула. Если он заявляет, что хочет лишь «закончить это», зеркаль: «Закончить это…» — и слушай, что он расскажет о «конце». Если он торгуется или зовёт справедливость — обозначь эмоцию: «Похоже, ты считаешь это несправедливым, но видишь иначе как единственный выход». Меч — не про клинок. Это инструмент давления, который ускоряет выбор: говорить или действовать. Пока он говорит — ты управляешь ситуацией. Удар — это покупка времени, но потеря понимания. Понимание даёт контроль, контроль даёт решение. *** Я никогда не предполагал, что такой будничный, даже пресный вечер, каковым он начинался, может обернуться таким бессмысленным фарсом. Всё, как это часто бывает в нашей сонной деревушке, началось с незначительного недоразумения — лёгкого столкновения в баре «Три подковы», вызванного, я полагаю, сочетанием скверного пива и юношеского высокомерия. Парой резко брошенных слов инцидент должен был бы закончиться. Но в нашем провинциальном обществе любое «незначительное» имеет пагубную привычку разрастаться до масштабов катастрофы, подобно влажному пятну на новой скатерти. Спустя, быть может, десять минут — время в таких ситуациях растягивается и сжимается с пугающей непредсказуемостью — я уже мчался по пустой булыжной улице. Меня преследовала компания юнцов, в которых, очевидно, взыграло всё, что может взыграть в молодом возрасте: хмель, глупость и, что самое досадное, непоколебимая уверенность, что мир принадлежит им. Я почти достиг конца переулка, когда споткнулся. Проклятый, не в меру выступающий булыжник лежал прямо посреди дороги, словно был помещён туда с умыслом, словно кто-то заранее знал, где именно я окажусь. Падение получилось неловким и унизительным. Я даже успел в ту короткую секунду подумать, что выгляжу сейчас весьма и весьма жалко, что, конечно, совершенно не соответствовало важности момента. — Эй, Нишимура, лови его! — Да вижу я, вижу! Любопытно, как человеческий разум, находясь под давлением страха, отмечает самые бессмысленные и ничтожные детали. Я запомнил, как тускло блеснула начищенная до металла бляшка на ботинке одного из моих преследователей. Я запомнил, что газовый фонарь над переулком мигнул, прежде чем погаснуть, ровно два раза. А потом всё стихло. Слишком странно, слишком внезапно. Они догнали меня. Никто не кричал и не ругался; были слышны только тяжёлое дыхание, шаги по камням и редкие, сухие удары. Я подумал, что если кто-то из респектабельных жильцов и выглянет в это позднее время в окно, то решит, будто на улице просто невинно возятся дети. Когда всё закончилось, я остался лежать. Сквозь туман я слышал, как их шаги удаляются. Я не знал, сколько прошло времени — минута, час, или же целая эпоха. И только тогда, когда боль позволила мне снова думать, я заметил, что в пальцах по-прежнему зажат мой ключ. Не знаю почему, но именно это показалось мне самым горьким и обидным: что я всё ещё держал в руке ключ от двери, в которую, при всей моей поспешности, так и не успел войти. Случайность, запечатлённая в бессмысленной драме. Впрочем, на что мне было жаловаться? В этом, безусловно, уже давно ставшем абсурдным мире, подобные инциденты, кажется, превратились в неприятную, но обыденность. ​Обида, которую я ощущал, была иррациональной. Я многого не успел, или, напротив, успел слишком много того, о чём теперь сожалел? Какая, к чёрту, уже разница, если моя перспектива на будущее сократилась до нескольких минут холодного булыжника и мигающего фонаря? ​В глазах, которые, кажется, наполнились осенней моросью, стали мелькать какие-то бессмысленные, посмертные бредни. Похоже, я совсем того — последнее, что оставалось от моего здравого смысла, решило, что пора покинуть поле боя. ​Самое удивительное, что посреди этой физической и ментальной агонии, передо мной возникло нечто, что можно было описать лишь как белая картинка с чёрными буквами. Это выглядело до нелепости механически, совершенно не вязалось с романтикой моей собственной гибели. ​Внимание, выполнены все условия для включения системы. Глашатай Меча предлагает вам перерождение, ваш ответ? ​Да / Нет ​Перерождение? Да ну, это была самая изящная и самая неправдоподобная галлюцинация, которую только мог предложить умирающий разум. И всё же, чего мне было выбирать? Какая, в сущности, разница, если я уже уверен, что моя крыша поехала окончательно и бесповоротно? ​— Ладно, да так да, — пробормотал я, примирившись с идиотизмом ситуации. ​Я нажал, сам не знаю чем. Мысль, палец или остаток воли? Так или иначе, эта Коробка Перерождений, или как там её следовало назвать, решила, что я согласен. С тем же безразличием, с каким она появилась, она и исчезла. ​Теперь наступила темнота. Не просто темнота комнаты или ночи, а Бездна какая-то, лишённая всякой перспективы и границ. Похоже, меня и впрямь занесло, и теперь мне хорошо было бы узнать что будет дальше. Хотя куда уж дальше, крыша-то уже поехала, мама не горюй. Ну как говорится, спасибо и на том, что этот этап — Пустота — оказался недолгим. Возможно, он продлился всего минут десять, хотя сложно судить о временных интервалах, учитывая, что меня не так давно зарезали на тёмной улице, а затем я оказался в месте, которое лучше всего описать как небытие. ​Тьма, лишённая всякой твёрдости и смысла, потихоньку начала расходиться, словно плотный туман над болотами Кингс-Пэддока. Я обнаружил себя в комнате. ​Комната была, по первому впечатлению, неутешительной. Кажется, это была детская. Во всяком случае, именно это подсказывал мне непритязательный вкус в обоях и избыток мягких, бессмысленных игрушек. ​Тут я услышал звук. Звук этот был весьма противным, полным какой-то безудержной, неуместной радости. Я мгновенно распознал его, и от этого распознавания мне стало поистине дурно: я слышал свой собственный смех. ​Я попытался пошевелиться, чтобы сесть, или хотя бы оглядеться, но тело не подчинялось. Оно было крошечным, неуклюжим и, очевидно, совершенно чужим. ​Рядом со мной стояли двое. Мужчина и женщина — видимо, семейная пара. Они смотрели на меня с тем идиотским, всепоглощающим восторгом, который, как мне всегда казалось, присущ только крайне неинтеллектуальным особям. ​И тут пришло осознание, самое гнусное из всех: я почувствовал влагу и тяжесть. Да, я действительно обделался. Полная утрата контроля, полная утрата достоинства. ​— Чего? Где я? ​Эта мысль пронеслась в голове, но была немедленно вытеснена более пугающей: ​— Даже не так. Кто я? ​Я попытался закричать, потребовать объяснений, но изо рта вырвался лишь писклявый визг, не имеющий ничего общего с моим прежним баритоном. ​— Мать моя, роди меня обратно! — подумал я с отчаянием. ​Я что, младенец? Неужели тот идиотский «Глашатай Меча» решил, что идеальное перерождение для сельского врача, не любившего суеты, — это начало жизни с пелёнок и полная зависимость от пары добродушных, но, очевидно, недалёких людей? В таком случае, я был вынужден признать, что это был самый ироничный и жестокий розыгрыш из всех возможных. Мои навыки наблюдения, которым я так гордился, теперь пригодятся лишь для изучения узоров на обоях и анализа запаха подгузника. Впрочем, вынужден согласиться с одной вещью, сколь бы нелепым ни казалось моё нынешнее положение. Нахождение в этой комнате, несмотря на её претенциозные обои и унизительную наготу, несёт с собой некий комфорт. ​Раньше у меня никогда не было родителей, что могли бы предложить подобный надзор. Мне пришлось с ранних лет заботиться о себе, а затем — школа, обучение, и вся эта канитель. Жил я не в столице, а в захолустье, и потому пробиваться, поступать в университет было тяжко — требовалось вложить в процесс гораздо больше усилий, чем вкладывали избалованные столичные юнцы. ​Мне всегда нравилось обучение. Сам процесс приносил мне не столько прямую практическую пользу, сколько азарт. Да, некоторые могли бы счесть меня психом за подобное утверждение. Какой азарт может быть в школьной программе? Это ведь не скачки на ипподроме и не карточный стол. Но я ощущал его. Мне нравилось чувствовать себя умнее других, нравилось углубляться в мельчайшие детали, понимать самые различные темы и, что немаловажно, не молчать, когда задавался вопрос. Это по-своему весело, хотя, признаю, не каждый со мной согласится. ​Однако, я думаю, что расширение кругозора помогает во многом. Даже сейчас, когда я нахожусь совершенно не пойми где и лежу в этой злосчастной кроватке, мои аналитические способности не дремлют. ​Всё вокруг — и убранство комнаты, и одежда этой женщины, и даже качество древесины самой кроватки — выглядит довольно старинно. Отсюда вытекает два совершенно нежелательных, но логичных заключения. Либо я переродился в семье крайне бедной, либо… Ну, нет уж. Не может быть. Не может этот «Глашатай Меча» быть настолько жесток, чтобы отправить меня в далёкое, доисторическое прошлое. Очень надеюсь, что мои первоначальные наблюдения ошибочны, и это всего лишь бедный квартал моего родного, хоть и провинциального, века. ​Мне нужно больше данных. Необходимо понять, каков статус этой семьи и, главное, какая газета будет завтра на завтраке. И то, если будет [газета]. Слишком мало информации, что, с точки зрения любого уважающего себя аналитика, крайне проблематично. ​Я, честно говоря, предпочёл бы просто лечь и спать, лишь бы не видеть этих двух индивидов, которые с таким откровенным восторгом наблюдают за моим унижением. Но как назло, один из них — этот человек, которого мне, видимо, теперь предстоит называть отцом — взял меня на руки и начал качать меня во все стороны с неуместной энергией. ​Раньше, наблюдая со стороны, я полагал, что это естественный и даже милый процесс. Но, будучи в теле младенца, я понял, какой же это первобытный ужас. Этот иррациональный, подлинный страх, что меня сейчас выбросит в стратосферу при следующем удобном случае, смешивается с невыносимым головокружением. ​— Кожаная пародия на человека, отпусти меня! — мысленно взвыл я. — Неужели тебе не жаль своего сына? ​И тут же возникла новая, тревожная мысль. Сын ли я? О, нет, кто я? Я же сын, верно? Вроде бы, да. А как меня зовут? ​О, вот главная проблема: язык я не понимаю от слова совсем. У меня нет ни малейшего понятия, что именно говорят эти два чучела — они издают неразборчивые, высокие звуки, предназначенные, видимо, для раздражения. Я не смог вывести даже своего имени. ​Впрочем, кого это волнует? Если посмотреть с другой стороны, у меня сейчас лучшие годы моей новой жизни. Делать-то ничего не надо. Ну как — «ничего»: кушать, спать да, простите за прямоту, регулярно испражняться в подгузники. ​Полагаю, что с этими обязанностями я справлюсь очевидно идеально. В конце концов, я, человек с высшим образованием и аналитическим складом ума, должен превзойти в этом любого другого младенца. Хоть в чём-то нужно сохранять своё интеллектуальное превосходство. Кстати, мне удалось установить одну важную, хотя и пугающую, деталь. Мы определённо находимся в Японии. Иначе какого лешего в скромной детской комнате, прямо на стене, красуется катана в стенде? Причем, стенд этот выглядит не как какой-то красивый и кошерный (как выражаются мои недавние воспоминания), а безумно старая и видно что боевая вещь. Если даже младенец может определить, что клинок не декоративный, то дела, несомненно, плохи. ​Вот и как, скажите мне, я должен воспринимать это перерождение? Похоже, я попал в полное дерьмо. ​Япония в старые времена! Если эта катана — не просто увлечение моего нового отца, а символ эпохи или статуса, то меня же, в самом прямом смысле, зарежут. Если я крестьянин, то это лишь вопрос времени и урожая. Бежать надо, и чем подальше, тем лучше. Только как бежать младенцу, который не может контролировать собственные конечности? ​И тут происходит самое удивительное. Пока я погружался в эти мрачные размышления, этот идиот (мой новоявленный отец) сложил руки в какую-то непонятную, геометрически сложную фигуру — нечто, что в моей прошлой жизни я бы принял за гимнастику для пальцев. И что? Появился маленький огонь. Он вспыхнул прямо в его ладонях, и он начал смеяться со своей умалишённой женой. ​Так, я что, попал в мир Наруто? ​Ярость сменилась леденящим ужасом и абсолютным неверием. Эта печать — ниндзя-печать, без сомнения — совершенно не похожа на какой-то иной ритуал или фокус. ​О, ужас. Родите меня, действительно, обратно. Дайте мне побыть в той тьме, где хотя бы не нужно бояться шаровых молний в гостиной. ​Если я какой-то бедняк, мне же кранты. Вы хоть одного видели человека, который был без родословной и стал могущественным в этом фантастическом мире? Да таких можно пересчитать по пальцам. А что уж говорить, их почти нет и не будет. Потому что, совершенно верно, этот мир хлеще любого апокалипсиса, где сила передаётся по роду. И если у тебя нет примочек по типу генетики Учих или каких-нибудь Узумаки, тебе, как сказал бы человек моего прошлого, остаётся только открывать какую-нибудь раменную и надеяться на то, что тебя не сожгут в очередной войне, или что тебя спасёт какой-нибудь блондинистый засранец. ​Я, доктор, учёный и наблюдатель, обречён стать мелким статистом в мире сверхъестественных угроз. Это унизительно. Ублюдский Глашатай, куда же ты меня отправил? Неужели нельзя было выбрать место, где смертность не является статистической неизбежностью? Напоминаю особо одарённым (видимо, этот Глашатай был среди них), смертность в этом мире настолько высока, что даже если вы выйдете на улицу почесать сами знаете что, то с вероятностью в 70% вас убьёт что угодно: блуждающий шиноби, падающий камень, который кто-то метнул чакрой, или просто опечатка в пророчестве. ​К примеру, по вашему мнению, сколько обычных людей умерло совершенно случайно при нападении Кьюби на Конохагакуре? Да хренас два вы посчитаете. Их настолько много, что хочется плакать кровавыми слезами от осознания того, что я здесь. ​А где я? Правильно, в... Да не, пока я не знаю где. Хотелось бы верить в некую мирную деревню или, о чудо, нейтральную страну. А такие есть? Конечно, нету. И что мне прикажете делать? Я даже не знаю языка, что уж говорить о сражениях и технике метания маленьких острых предметов. ​Но что касается языка... Это, пожалуй, самое важное моё новое наблюдение. Я внимательно прислушивался к тому, что говорят эти двое, и вынужден констатировать: это вообще не японский. Даже не близко. Не спрашивайте, откуда я слышал японский, Вы и сами понимаете где — в той самой "механической коробке" моего сознания. — Вообще, бояться мир Наруто не стоит, — подумал я, пока этот добродушный самоучка продолжал меня качать, — что уж бояться, если я всё равно где-нибудь откинусь. ​Единственное, что у меня есть — это информация. Да, я знаю про Рикудо Сеннина, знаю про будущее, про все эти грандиозные планы по разрушению мира. Поможет ли мне это? Да ни фига! ​Дайте какому-нибудь Ируке Умино, милейшему, но совершенно обычному человеку, всю эту информацию — и что он сделает? Каким хреном он остановит Мадару Учиху? Силой мысли? Да я уж поверю, что та жаба, которая, по слухам, учила того старикана Рикудо, выйдет и накостыляет своими обвисшими зубами мудрости всем врагам Шиноби. ​Правда, польза от знаний есть — они помогают понять, как жить. И вот тут начинается самое сложное. Сложность не в смертности (к ней можно привыкнуть, как к хроническому гастриту), а в том, что мне нужно будет тренироваться как проклятому, причём с самого начала, с пелёнок, чтобы добиться хоть какого-то маломальского преимущества. ​Допустим, как Вы думаете, сколько сделал упражнений Майто Гай за всю свою жизнь? Ух, да там мозг сломается считать. А это, как я понимаю, база. Потому что иначе никак. ​Конечно, если ты дитя из пророчества старой жабы, которое болеет облысением, тогда тебе ничего не надо. Тебе просто повезло иметь великих родителей, или в тебе запечатана демоническая сила. ​Но я, доктор Джеймс Шеппард, ныне безымянный младенец, обладаю лишь сухим аналитическим умом и ужасающей перспективой. Мой единственный путь — упорный, изнурительный труд. Но для начала, мне нужно выучить этот новый, неяпонский язык и понять, какие именно мышцы следует напрягать, чтобы потом не умереть от переутомления в возрасте семи лет. Лингвистический анализ — вот моё первое упражнение. Лингвистика, должен признать, наука сложная — гораздо сложнее, чем диагностика гастрита, осложнённого алкоголем. Вот как, по-вашему, образовались первые языки? Я имею в виду прямо с самого зарождения: как именно наши далёкие предки, тыкая палками или, быть может, ритмично ворча, перешли от эмоционального возгласа к синтаксису? ​Это, несомненно, головоломка. Животные, к примеру, относительно понимают друг друга, а может, и вовсе полностью. Мы же их, конечно, не понимаем, верно? Мы можем лишь зафиксировать, что киты каким-то образом общаются через свои частоты, и на этом наши знания, увы, заканчиваются. Никакой продуктивности, никакой возможности поговорить с китом о философии или последних деревенских сплетнях. ​Именно этот факт — отсутствие взаимопонимания — и заставляет меня задуматься о моём текущем унизительном положении. Мне, обладателю аналитического ума, предстоит не только выучить чужой, неяпонский язык, но и определить, насколько он «человеческий» в этом мире магии и демонов. Не придётся ли мне, в конце концов, сводить его к простым крикам и жестам, как примитивному гоминиду, лишь бы понять, где здесь находится ближайший выход или безопасное укрытие? Впрочем, в этом мире, как я начинаю понимать, нету безопасности. Иллюзии рушатся при первом же контакте с реальностью. Даже обладатель такой абсурдно удобной способности, как Камуи (пространственно-временная техника, позволяющая перемещаться в другое измерение), Обито, умудрился получить от Какаши «по самые не балуй». Хотя способность-то, надо признать, дальняя. ​Мне бы хотелось себе такую. Безумно удобная, настолько, что работает хлеще любых печатей, которые хранят какие-либо предметы, вроде того самого американского замка, к которому у меня в прошлой жизни был ключ. У неё, безусловно, масса применений, от эвакуации себя до транспортировки хереса напрямую в кабинет, минуя прихожую. ​Но убивать всех подряд ради способностей — это, знаете ли, далеко не моё. Всё же, когда я шёл лечить людей, я шёл не ради золота или власти. Мне нравился сам процесс. ​Прошу заметить, что с моей лингвистикой придётся пока отложить. Я, похоже, в который раз, наложил в подгузники. Да и спать, к моему ужасу, хочется безумно. Эти два олуха (мои новые родители) увидели это, взяли меня на ручки и с той же идиотской заботой начали менять всё подряд. ​Ну ладно. Глаза уже закрываются, и я, честно говоря, никогда не хотел спать так, как сейчас. Всё же, быть осознанным младенцем — это истинный ужас, который превосходит любую деревенскую сплетню моей сестры Каролины. Теперь я прекрасно понимаю, почему мы ничего не помним и не осознаём с младенчества: Природа, видимо, пожалела нас от необходимости помнить этот унизительный, влажный кошмар.