Часть 15

Гефестион тихо рассмеялся. Он убрал её руки от лица, осторожно, будто это было чем-то хрупким. — Ну… Целоваться я умею уже давно. Дарина замерла. А потом, совсем тихо, почти шёпотом, сказала: — Тогда… можно ещё раз. Только… медленно. И в этом «медленно» было всё её юное, осторожное сердце, которое только начинало учиться чувствовать. Он не стал спешить. Гефестион не углубил поцелуй сразу — наоборот, отстранился на едва заметное расстояние, чтобы она могла дышать, чтобы не потеряться в собственных ощущениях. Его ладони лежали спокойно, уверенно, будто говорили за него: я здесь, я никуда не тороплюсь. — Смотри, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Не нужно думать. Просто слушай своё сердце. Он коснулся её губ снова — медленно, мягко, чуть задерживаясь, словно показывая ритм. Не требуя ответа, не настаивая. Потом ещё раз. И ещё. Между поцелуями оставляя паузы — короткие, тёплые, наполненные дыханием. Дарина поначалу была скованной. Её губы дрожали, движения выходили неловкими, слишком осторожными. Она смущалась собственной неопытности, собственной откровенной реакции — того, как внутри всё будто тянулось к нему, вопреки разуму. — Вот так, — негромко сказал он, улыбаясь. — Ты всё делаешь правильно. Просто… не убегай. Она попробовала ответить — сначала робко, потом чуть смелее. И вдруг поняла, что ей больше не страшно. Что сердце перестало метаться и просто… согрелось. Но внезапно она выдохнула, отстранилась и, словно опомнившись, быстро заговорила: — Всё. Стоп. Мне… мне правда пора. Она соскользнула с его колен, поправила сорочку, будто это могло вернуть привычную строгость. — Я девушка приличная, — сказала она с напускной серьёзностью, в которой всё равно слышалось смущение. — И оставаться с мужчиной наедине ночью… это, знаешь ли, не очень благоразумно. Он смотрел на неё внимательно, без насмешки. Взгляд был спокойный — такой, от которого не хотелось защищаться. — Я провожу тебя, — сказал он просто. Дарина покачала головой, уже у двери. — Не надо. Иначе я снова забуду, что собиралась быть разумной. Она остановилась, оглянулась — щеки всё ещё розовые, глаза живые, непривычно мягкие. — Спокойной ночи, Гефестион. — Спокойной ночи, Дарина. Дверь закрылась тихо. Отгородив друг от друга два непривычно счастливых человека. Гефестион с довольной улыбкой растянулся на полу у камина, закинув руки за голову. Ему казалось, что он всё ещё ощущает ее приятный вес на себе. Он уже давно не мальчик, ему больше тридцати, он воин, император построивший великую империю. Но эти поцелуи растопили его, оставляя глупую улыбку на лице. Прошло несколько дней. Двор постепенно возвращался к привычному ритму — без тревожных гонцов, без ночных советов. Утро было спокойным, почти домашним. Дарина сидела у окна, спиной к свету. Фёдор стоял за её плечом и аккуратно заплетал ее волосы — не торопясь, сосредоточенно, как делал это с детства, когда она ещё не была царицей. — Потянешь — укушу, — предупредила она лениво. — Терпи, государыня, — хмыкнул он. — Красота требует жертв. Даже царская. Она тихо засмеялась. — О чём сегодня судачат? — Да всё о том же, — ответил Фёдор, не поднимая глаз. — Что Руси нужен наследник. Что царице пора замуж. Что одной долго править — к худу. — Они меня хоть раз спрашивали? — спокойно сказала Дарина. — Вот потому и судачат, — пожал плечами он. — Когда спрашивать боятся, начинают шептаться. В этот момент дверь открылась без стука. В комнату вошли Александр и Гефестион. Дарина подняла глаза — и на миг встретилась взглядом с Гефестионом. Всего мгновение. Она смущённо улыбнулась и тут же отвела взгляд. Александр заметил. — А о чём это вы тут так мирно беседуете? — спросил он с живым интересом. — О том, что государство уже долго говорит: царице, мол, пора замуж. — Пожав плечами сказал Федор. — Вот как, — протянул Александр. — Дело, значит, серьёзное. Дарина фыркнула: — Государство всегда знает лучше меня, что мне делать. Гефестион усмехнулся краем губ и, будто между прочим, спросил: — А иностранцев на смотринах мужа для царицы… пускают? Фёдор расхохотался. — Смотря каких. И смотря кто спрашивает. Дарина покраснела, но промолчала. А в комнате стало чуть теплее — не от солнца, а от того, что между строк уже начинало рождаться что-то новое, ещё не названное, но вполне живое. Дарина чуть приподняла бровь и повернулась к ним вполоборота. В голосе прозвучала насмешка, но под ней — живая, искренняя мысль. — Вы мне, выходит, смотрины предлагаете устраивать? — сказала она. — Не заденет ли это мужское достоинство? Всё-таки смотрины у нас всегда для девушек были. Когда царь себе жену выбирал. Фёдор хмыкнул, явно довольный поворотом разговора. Александр улыбнулся широко, с тем азартом, с каким он обычно принимал любой вызов. Гефестион же ответил не сразу. Он посмотрел на Дарину спокойно, прямо, без шутки. И сказал просто: — Я был бы не против. В комнате на миг повисла тишина. Дарина моргнула, будто не сразу поняла услышанное. Затем тихо усмехнулась, отводя взгляд. — Смелое признание, — произнесла она. — Особенно в присутствии царя Македонии. Александр расхохотался: — Не смущайся, Дарина. Я давно понял: если Гефестион что-то говорит — значит, уже всё для себя решил. Фёдор скрестил руки на груди и лениво добавил: — Ну что ж. Если уж мужчина сам согласен — где тут урон достоинству? Дарина покачала головой, но улыбка у неё была тёплая, почти девичья. — Русь, видать, и правда дожила до новых времён, — сказала она. — Где царица выбирает… а не её. Дарина повернулась к Гефестиону уже с лукавой улыбкой, в глазах мелькнуло озорство — редкое, почти забытое. — А как же Македонская империя? — сказала она игриво. — Ты что, Александра бросишь? Александр вскинул руки, изображая искреннее возмущение. — Вот так всегда. Стоит мне отвернуться — и меня уже бросают. Фёдор усмехнулся, продолжая заплетать косу, будто разговор шёл о погоде: — Не переживай. Такие, как ты, без империи долго не остаются. Гефестион наконец позволил себе улыбку — мягко, чуть виновато. — Я бы сначала спросил разрешения, — сказал он, глядя то на Дарину, то на Александра. — Вдруг империя согласится меня отпустить. — Империя? — Александр шагнул ближе и хлопнул его по плечу. — Это я должен решить. А я, знаешь ли, ещё подумаю. Дарина тихо рассмеялась. Смех её был лёгкий, почти девичий, не похожий на голос царицы. И в этот миг всем стало ясно: между шутками, улыбками и поддёвками уже давно прячется нечто серьё зное — то, что не решается ни войнами, ни советами, ни державами.