8.Воспоминнание: падение

Глава 8: Воспоминание: Падение Это началось не с толчка и не с крика. Это началось с тишины. Глухой, давящей, неестественной тишины, в которой внезапно растворились все звуки мира — шелест листьев под ногами, отдаленный гул машин, даже собственное дыхание. Стоя на краю, Егор не чувствовал под ногами ни земли, ни камней. Было ощущение, что он парит над бездной, еще не сделав ни шага. А потом этот хрупкий мостик в реальность оборвался. * * * **ОБРЫВ. КОНЕЦ ЛЕТА.** Ветер. Он пришел первым. Не тот ласковый, что играл волосами несколько часов назад, а резкий, холодный, свистящий в ушах с таким напором, что больно было слушать. Он выл, он рвал одежду, он бил в лицо ледяными порывами, пытаясь столкнуть назад, в безопасность, в нормальность. Но было уже поздно. Егор стоял на самом краю. Гравитация, эта невидимая цепь, что всегда так надежно приковывала его к земле, теперь казалась живым, враждебным существом, тянущим его вниз, в распахнутую пасть пустоты. Пальцы ног свисали над пропастью. Где-то внизу, далеко-далеко, темнела лента реки, игрушечные деревья, крошечные валуны. С такой высоты мир казался нереальным, нарисованным. Но он был реальным. И самое реальное в нем была она. Девочка. Лена. Он чувствовал ее за своей спиной. Не видел, но каждым нервом, каждой порой ощущал ее сжавшееся, перепуганное тельце. Она не плакала. Она замерла в тихом, животном ужасе, и этот беззвучный ужас был громче любого крика. Ее дыхание, частое и поверхностное, обжигало ему шею. Ее маленькие, холодные пальцы впивались в его кожу сквозь ткань куртки, цепляясь за него как за последнюю надежду, не понимая, что эта надежда и есть самая большая опасность. И это было самым ужасным. Не высота. Не ветер, рвущийся в легкие. Не приближающаяся смерть. А ее доверие. Ее детская, слепая вера в то, что взрослый, сильный дядя знает, что делает. Что он спасет. А он не спасал. Он губил. Мысль ударила его с такой силой, что он на мгновение перестал дышать. Он не хотел этого. Он никогда не хотел причинять вред ребенку. Все вышло из-под контроля. Все пошло наперекосяк с самого начала, с той секунды, когда он, обезумевший от ломки, от страха, от голоса в голове, который шептал, что все кончено, ворвался в этот дом. Он искал… что? Деньги? Лекарства? Спасения? Теперь он уже и сам не помнил. Он был не в себе. Туннельное сознание, суженное до точки — боли, отчаяния, животной потребности. А потом он увидел ее. Испуганные глаза в дверном проеме. И какой-то древний, дикий инстинкт схватил ее, как щит, как заложницу, как единственный клочок реальности в распадающемся мире. И вот они здесь. На краю. И этот инстинкт, этот помутневший рассудок, шептал ему: «Лети. Беги. Оставь все это. Свобода». Но это была не свобода. Это было падение. Вечное падение. И он брал с собой невинного. Внутри у него все кричало. Кричало от ужаса перед тем, что он делает. От осознания чудовищности своего поступка. Он смотрел вниз, на приближающуюся землю, и видел не свое разбитое тело, а ее. Хрупкое, маленькое. Ломающиеся косточки. Прекращающийся крик. **«Я не могу. Я не могу этого сделать».** Мысль была ясной, как удар хлыста. Она пронзила химический туман в его мозгу, пронзила панику, пронзила отчаяние. Это был голос того человека, которым он был когда-то. Того, кто смеялся, кто любил, кто мог бы стать отцом. Того, кого знал Джон. Он попытался оттолкнуться. Оттолкнуть ее от края, отбросить назад, в безопасность. Спасти ее от себя. Его мышцы напряглись для этого последнего, единственно верного движения. Но было поздно. Его нога, уже не чувствовавшая опоры, поскользнулась на мокром от росы камне. Баланс был потерян. Нелепо, случайно, по дурацкой, нелепой случайности. И они полетели. Не прыгнули. Упали. Первые секунды не было страха. Был только шок. Ощущение невесомости, противоестественное, выворачивающее душу наизнанку. Воздух свистел, земля неслась навстречу с немыслимой скоростью. Он инстинктивно прижал девочку к себе, пытаясь своим телом прикрыть ее от удара, который уже был неизбежен. Это был последний, жалкий, бесполезный жест. Искупление, которого не могло быть. И тогда, в последние мгновения, пришел не страх смерти. Пришло другое. Всепоглощающее, сокрушительное чувство вины. Оно заполнило его всего, вытеснило все остальное. Оно было тяжелее гранита, острее стали. **«Прости, — подумал он, глядя в ее расширенные от ужаса глаза. — Прости меня. Я не хотел. Я не хотел…»** Он не помнил удара. Помнил только белую, ослепительную вспышку боли, а потом… ничего. Небытие. * * * **НАСТОЯЩЕЕ. ПАЛАТА.** Егор дернулся на койке, как от удара током. Глаза распахнулись, впиваясь в белый потолок. Он дышал, как рыба, выброшенная на берег, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. По телу прошел ледяной пот. Он был здесь. В палате. Не на обрыве. Они выжили. Он знал это. Смутно, обрывками, сквозь морок лекарств и боли, он помнил, что их нашли. Что девочка выжила. С травмами, в шоке, но жива. А он… его привезли сюда. В эту белую, мягкую тюрьму. Не за попытку суицида. Нет. За то, что он сделал с ребенком. За то, что он чуть не убил невинного человека в своем помутнении. И этот груз, эта вина, была тяжелее любых цепей, любых решеток. Она сидела в нем черной, неиссякаемой скорбью. Она была его настоящей тюрьмой. Он сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Слезы, горячие и соленые, потекли по его вискам, впитываясь в грубую ткань подушки. Он не плакал от страха перед больницей, перед Виктором, перед уколами. Он плакал от воспоминания о тех глазах. О том доверии, которое он предал. О той боли, которую причинил. Он был здесь не потому, что был жертвой системы. Он был здесь, потому что был монстром. Пусть ненамеренным, пусть не в своем уме, но монстром. И эти белые стены, это химическое подавление, эта потеря самого себя — все это было справедливым наказанием. Карой за тот единственный, непоправимый миг на краю обрыва. Он закрыл глаза, и снова увидел ее лицо. И снова почувствовал тот ветер. И ту вселенскую, неизбывную вину, которая будет грызть его до конца его дней, где бы он ни был — в этой палате, на свободе, в могиле. Это было его падение. Не физическое. Душевное. И он падал до сих пор. Без остановки. Без надежды на дно.