Часть 1

Ебётся как чёрт ― это выражение почерпывает из очень ценной от старости книги Лу, глядя Иво в тёмные, птичьи глаза. Он ― по всем законам, нравам, приличиям ― вообще-то должен смерить этими глазищами её с ног до головы: и на просительницу из Центра найдется рванувшая чтобы выпроваживать, секретарша. ― Я уже видел вас на той вечеринке. Моя телохранительница уже доложила о ваших вопросах. Лу всё ещё не пятится, не садится, не отворачивается. Телохранительница? Псионичка оказалась смышленой, раз сдержала яд в голосе, возражая о подробностях. Это Лу непозволительно упряма: всё равно посылает кого-нибудь с просьбами, ищет места в театрах и на приёмах, узнает расписание Мартена, чтобы застать хоть с этим застывше-улыбчивым Стоуном за спиной. За вежливой, застывающей улыбкой последнего она не следит слишком долго ― чтобы не колебаться зря. ― Вы уже видели его, мадмуазель Рид, ― мягко, но настойчиво проговаривает Стоун за её плечом.. О да, он прав. Видела строго с волосами в пучке. Строго в одежде. Строго недоступным даже для касания. Лу присаживается, крадучись точно для разгона, в сторону бокового дивана. Кей следует за ней, но это мелочи. Следующей заходит Клеменс ― уже без рыжих кудрей в сложной прическе, лишь словно подсмотренный, зачесанный как у Иво пучок. Она не сомневается, что ради строгого впечатления каждый волосок у Джейн выпрямленный, разглаживающий медную рыжину. Лу смотрит на неё снизу вверх, втягивая запах: от нее чуется сила. И… да, ей не нужно касаний и генома набекрень, чтобы увидеть разницу. Джейн Клеменс ― это буквально лава под кожей, готовая сжечь неугодных приору. Кей (кажется, это имя) Стоун― пучина, гасящее любое пламя. Именно к ней Лу обращается на лингве: ― Он наверняка трахается на какой-нибудь один из двух манеров. Ждет мгновение: ну же, ну же, подтверди, опровергни, ответь таким же острым замечанием, которое ты ему точно-точно передашь! Или отшей так, чтобы я думала о тебе ещё и ещё. И добавляет на турецком: ― Или точно камень, только дышит ритмично. Или отдерет так, точно кончает в последний раз в жизни. Обязательно так, чтобы просили повторить. Но Джейн лишь смотрит на приора. Иво точно нравится игнорировать взгляд Лу. Поэтому она уходит, ухмыляясь как можно шире ― так, как никто не осмелится в этих кабинетах. Конечно же, он ничего не отменит. Не дрогнет, безошибочно объявит о её последнем слове. Но цыкнув на водителя, Лу убеждается: всё самое кипучее, безбашенное ― это внутри. И из Иво это бы выковырять ― безжалостно, разнузданно ― точно из-под скорлупы. *** Наверное, сейчас здесь они не вдвоем за стенкой. Но вокруг тихо. Лишь шорох волос и дыхание выдаёт: Иво как будто странны такие просьбы. Вернее, их выполнение. Что ещё передала ему Джейн, если Лу отделалась лишь сплетнями о намеках на приеме? Её репутация и так несется за ней — от «избалованной девицы» до «имеющей связи в самом Термитнике». Лу иногда смешно от них — но сейчас изнутри щекочет от предвкушения похлеще, чем под двести на трассе. Это уже неважно, если она покусывает губы от нетерпения, когда Иво не смотрит её отражению в глаза уже минуту. Или больше ― зато Лу нравится видеть его лицо. Оно уже незнакомо со смирением, когда он сквозь зубы тянет: ― Только так. Наверное, в Лу мало этого неповиновения, если она не возражает, чтобы он был сзади. Или наоборот, слишком много, если она всё равно поднимает внезапно голову до напряжения между лопаток, глядя на это белое тело в полумраке, дерет ногтями его самые дорогие простыни, трется всей вульвой об пальцы, прикоснувшиеся только затем, чтобы положить ей подушку под живот. Он нависает, он оказывается крепче, иногда почти распластывая Лу лягушкой по постели на несколько несдержанных толчков. Только всё его выдаёт: и попытки сдержаться, не налегая сверху всем весом, и рука под подушкой, об которую Лу влажно и хорошо с каждой секундой, словно Иво идёт на какой-то компромисс, и ладонь, упирающася в постель прямо перед её лицом. Лу видит отметины своих зубов ― она рявкнула, что «вгрызется» в его запястье, если он не отодвинется от неё, не откажется, не скажет, что и этого хватит. Она вцепилась ещё и ещё раз, уже до крови под облачением, а теперь ей уже и не нужно ― только бы Иво продолжил так же, играючи, извлекать из неё лишь хриплое: ― Ещё, ну… ещё! Вот что у Иво выходит неожиданным, помимо старательной, почти грубой манеры не давать ей всего и сразу: не заставить умолять, нет. Но всё та же манера, отстраниться, точно он наблюдатель, а не кто-то ритмично втрахивающий её в постель. Ещё ― и пускай завтра поменяют ещё тысячи голограмм. Ещё, вот так ― до слез, до мольбы о пальцах на клиторе, до крика, который уже не выразит словами, почему это нужно сейчас, вот прямо сейчас. Еще, да, да ― до стона, что бы он там ни сказал, лишь бы шепнул ещё, задевая шею волосами. Ещё, ну пожалуйста, ну чуть-чуть ― и пускай его завтра не станет из-за кучки пирокинетических фанатиков, подорвавших десятки церквей. Лу сжимается, но этого мало ― и вообще недостаточно, неважно, и плевать, где они… Конечно же, он гладит её по пояснице, чтобы не встала — но плевать, плевать, она ждала от него больше, хоть и до дрожащих коленей. Иво должен показать… себя… всего… — Рид, — проговаривает Иво, и Лу отклоняется чуть назад, пока не ощущает, что от ладони его тяжело, давяще и бездвижно на пояснице. — Не так… громко… Тяжесть имеет форму её руки, а её име… да, быстрее, ну, скажи что-нибудь… Лу хочется рыкнуть от возмущения — еще, не смей, не молчи, ну еще… Кажется, он наклоняется к ней. — Ко мне… — Лу не важны объяснения, не нужен шёпот, — придут… Нельзя… Кто? Пускай ждут, только бы его пальцы так же скользили, только бы он сказал, что угодно, хоть «входите!»… Пускай найдут в ней что угодно — мелодию, секреты, просто затребуют, запретят… Это же из-за всех «нельзя» она здесь, ну же, ещё раз, что это строжайше запрещено… Иво снова толкается в нее, но Лу сложно вслушиваться, пока он не произносит: ― Лу, ― голос его притворно строг, тягуч на гласных, ― Тише… Конечно же, он это специально. Лу ведет от этого уже неосознаваемого трио с пальцами Иво, что переберут её до каждой октавы: запретно, нарушено, достигнуто. ― Тише-е-е… — Иво тянет слог, словно не зная, как крышесносно от этой невыполненной, с виду строгой просьбы, ― ещё тише… И Лу стонет, словно вот-вот растает, точно свеча ручной работы, с оборавшимся до хрипа звуком стечет вся по пальцам Иво вниз, наконец-таки пятная всей собой его сброшенные обязанности, репутацию, одежды. Ведь ещё за века до Шторма люди знали: запретное подслащивает желания. И когда Джейн убеждает всех собравшихся у Салиха помочь, Лу улыбается так же блаженно: ну вот и конец представлению. Что с игрой во «кто выше», что с запретами на правду. Иво ведь понял: оказывается, кое-что запрещенное было создано для того, чтобы им это было приятней нарушать.