Часть 1

Над трассой в самом сердце пустыни взрываются фейерверки. Мерцающие стрелы устремляются высоко в небо, чтобы спустя мгновение раскрыться пышными цветами из искр. Себастьян кривится и едва не сплёвывает, в последний момент успевая осознать, что на нём всё ещё балаклава и шлем. Пальцы сжимают руль, и машина плавно входит в поворот. Он едет тринадцатым, опустившись на две позиции ниже стартовой. Блядская «Феррари», чёрт бы её побрал. Фейерверки — это красиво. Тогда, когда ты первым видишь отмашку клетчатым флагом и на полной скорости пересекаешь финишную черту. Когда ныряешь в ликующее море людей из твоей команды и захлёбываешься их радостными воплями, бурлящим адреналином и восторгом. Когда отблески этих самых фейерверков играют на боках блестящего кубка, который ты гордо вскидываешь в воздух. Фейерверки прекрасны. Но не в том случае, когда с каждым новым залпом перед глазами встаёт образ разломанного на две части болида, гигантского огненного шара и маленькой человеческой фигурки на его фоне. Костяшки пальцев белеют и ноют под плотной тканью перчаток. Себастьян выруливает на прямую и завершает свою гонку. Обязательное общение с прессой начинается слишком скоро для того, чтобы успеть натянуть хладнокровную защитную маску вместе с медицинской. Впрочем, возможно ли это вообще в данной ситуации? Себастьян привык говорить обо всём прямо, иногда жёстко, но неизменно искренне. А сейчас, когда путаные мысли в голове вспыхивают, как обрывки бумаги, и осыпаются мертвенно-серым пеплом, последнее, о чём задумываешься — корректность и сдержанность в выражениях. Было ли страшно? Блядь, да. Было страшно смотреть на бесконечные повторы аварии Ромена с разных камер и ракурсов, гадая о его состоянии. Было страшно возвращаться на трассу, даже после сообщений о том, что он сумел выбраться — чудо, просто чудо. Но садиться в болид не сразу, а неделю спустя было бы ещё страшнее. Зрителям нравятся аварии. Однако они забывают, что за опущенными визорами шлемов горят глаза таких же людей, как они сами. Людей с семьями или питомцами, ждущими дома; людей с татуировками и пирсингом или без них; людей, которые хотят наслаждаться вкусной едой, выпивкой по выходным и жизнью. Слова Себастьяна разлетаются по всему миру быстрее, чем он отходит от репортёров на сотню шагов. Арабская ночь темна, но не среди пологих холмов Сахира. Автодром и прилегающая к нему территория наполнены слепящим светом. Себастьяну хочется перенестись туда, где небо не грязно-серое из-за ярких огней, а правильное, бархатное, иссиня-чёрное. Хочется запрокинуть голову и смотреть на созвездия, названия которых были выучены и благополучно стёрты из памяти ещё в далёкие школьные годы. Хочется почувствовать прикосновение уютной тьмы, в которой нет ни «Феррари» с её выдохшейся магией, ни журналистов с неиссякаемым потоком вопросов, ни чёртовых неуместных фейерверков. Единственное, на что он может рассчитывать в ближайшее время — тьма его номера в отеле. Что ж, хотя бы так. Себастьян быстро пересекает вестибюль — слишком ярко освещённый, — считает тягучие, как жвачка, секунды в лифте и наконец оказывается за спасительной дверью. Первым делом он идёт к окну и задёргивает шторы; благо те достаточно плотные, чтобы не пропустить свет уличных фонарей. За спиной раздаётся щелчок замка, а следом — тихие шаги. Запоздалое понимание того, что он в спешке не заперся, приходит к Себастьяну с ощущением тепла чужих рук, кольцом обвивших талию. Льюис. — Ты как? — на плечо ложится подбородок. Удобно, привычно. Уютно. — Ебано. В ответ — долгий вздох. Объятие на миг ослабляется, но только для того, чтобы он смог повернуться лицом и обхватить плечи Льюиса, прижавшись щекой к его щеке. Они не разговаривают — весь запас красноречия иссяк ещё во время интервью, где ёмкое слово «ебано» пришлось через силу развивать в нечто более масштабное. Льюис размеренно гладит напряжённую спину Себастьяна, а он бездумно обводит пальцем пирсинг в ухе Льюиса, цепляясь за острые рога серёжки-полумесяца и лучи звёздочек. Маленькое безымянное созвездие в клочке тьмы, ограниченной стенами номера. Даже после многих сезонов, проведённых бок о бок, Себастьян до конца не уверен, вёл бы себя Льюис так же, не будь в его распоряжении быстрейшая машина в пелетоне, рекордное количество побед в цирке под названием «Формула-1» и семь чемпионских титулов. Однако… не всё ли равно? Все «если бы» не имеют ровным счётом никакого смысла, пока не воплощаются в реальности. Если бы Себастьян и Льюис выступали в одной команде. Если бы «Феррари» не дарила мечту, чтобы потом разбить её на мелкие осколки. Если бы сегодня на месте Ромена был кто-то из них. Здесь и сейчас ладони Льюиса заботливыми, медленными движениями разгоняют липкий страх последнего «если бы», общий для всех пилотов. Общий для них двоих. Себастьян закрывает глаза, и бескрайнее небо пустыни наполняет его изнутри. То самое бархатное, иссиня-чёрное и безмятежное в своём величии. Небо, под которым уже неделю спустя им снова придётся бороться на трассе, залитой ослепительным светом. Небо, которое, хочется верить, на этот раз будет милосердным.